click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Богат не тот, у кого все есть, а тот, кому ничего не нужно.

Из первых уст

ТЕАТР – САКРАЛЬНАЯ СФЕРА

https://i.imgur.com/O3b00L3.jpg

Пластичный, подтянутый, интересный, с широкой обаятельной улыбкой и цепким взглядом – молодой актер Грибоедовского театра Мераб Кусикашвили словно создан для кинематографа. Он открыт миру, мобилен, жадно впитывает впечатления и готов в любой момент включиться в творческий процесс – на сцене или съемочной площадке. И самое главное – все у него отлично получается!

– Мне было одиннадцать, когда мама предложила поступить в студию при Театре юного зрителя. Набор осуществлял актер, режиссер, педагог Анатолий Лобов. Был большой кастинг – прямо как в театральный институт: этюды, три тура. Я благополучно прошел все этапы. Но проучился всего год – начался ремонт, и студию прикрыли. Пять лет я не имел к театру никакого отношения и уже собирался посвятить себя ветеринарии – с детства люблю животных. Однако однажды мой друг обмолвился, что его пригласили в студию при театре имени Грибоедова. Вдруг что-то щелкнуло в моей голове, и я сказал: пойдем туда завтра! Мне было семнадцать, когда я стал артистом театра-студии «Золотое крыльцо» под руководством Ирины Квижинадзе. Для этого пришлось даже выдержать небольшой экзамен. А уже через год я поступил в Университет театра и кино имени Ш. Руставели, в русскую группу. На экзамене прочитал монолог Шарикова из «Собачьего сердца» – очень люблю Михаила Булгакова и особенно это произведение, потом – «Письмо матери» Сергея Есенина и басню Крылова. Я поступил с довольно высоким баллом – набрал 93 из 100.

– Для тебя студенческая пора была счастливым временем?
– На первом курсе мне было очень сложно, потому что мешали зажимы. Наш мастер Андро Енукидзе помог от них избавиться. У него очень интересный метод раскрепощать артиста, используя теорию Фрейда. Он ставит перед тобой задачи, которые ты никогда не реализовал бы в обычной жизни – к примеру, снять с себя верхнюю одежду. Когда ты еще студент, находишься в аудитории, а вокруг люди, у тебя невольно возникает зажим! И такие штуки, которые использовал в работе с нами Андро, способствовали избавлению от него. Шоковая ситуация, в которую ставил молодого актера мастер, помогала преодолеть внутренний барьер, комплексы. С ним мы проходили и энергетические тренинги, которые тоже убирают зажатость. Думаю, Енукидзе сделал из меня полноценного артиста. Поэтому сразу по окончании университета я был готов выполнить любую задачу, которую поставил бы передо мной режиссер. За это огромное спасибо Андро Владимировичу!
В конце второго курса мы выпустили спектакль, но без света и музыки, в аудитории – «Сексуальные неврозы наших родителей» Л. Бэрфуса. Тема: девушка попадает в жестокий мир грязи, насилия. Я играл Утонченного господина – это отрицательный персонаж. Мой герой воспользовался наивностью девушки. Такие роли помогают развиваться, играть только положительных героев скучно – как и стереотипных злодеев. Как говорит Андро Енукидзе, всегда идите от противного. Если играете положительного героя, ищите его слабые стороны, и тогда он получится таким, каков на самом деле. И наоборот – если играешь отрицательного, найди, в чем он добрый.

– Это уроки Станиславского.
– На третьем курсе выпустили спектакль в жанре абсурда «Дедушка и Карл» Славомира Мрожека. Это была замечательная постановка. Роль Дедушки помогла мне раскрыться. Андро Енукидзе с самого начала предложил нам делать то, что сами придумаем. Мы выполняли этюды и постепенно стали самостоятельно находить какие-то формы. Андро не вмешивался в процесс – лишь слегка направлял, предлагал: давайте попробуем так или эдак. И если чувствовал, что мы идем не в ту степь и отходим от жанра, осторожно корректировал. В итоге спектакль получился! Он не был чисто «режиссерским» и дал нам возможность максимально проявить себя как артистам. Практически всю актерскую кухню мастер доверил нам! Эта работа очень меня закалила. Поэтому когда сегодня в короткий срок вводят в спектакль, мне уже проще. Третьей нашей студенческой постановкой были «Фантомные боли» Василия Сигарева… Это сложные спектакли, заставляющие размышлять на серьезные темы.

– Мераб, актерская профессия – лотерея. Ты осознавал это, когда принимал решение поступать в театральный? Может быть, главное – уметь сконцентрироваться на поставленной цели?
– Cо мной учились ребята, которые были талантливее меня. Но благодаря Андро я раскрылся. Наверное, он разбудил дремавший во мне потенциал. Что касается умения концентрироваться, в этом тоже заслуга мастера. Но данное качество есть и в моей природе. Если я чем-нибудь занимаюсь, то должен погрузиться в это целиком. Я сам выбрал эту профессию, путь и должен отвечать за то, что делаю. Мне не хочется занимать чье-то место. В первую очередь я должен приносить пользу театру, в котором служу, зрителям. Да и сам получать удовлетворение от того, что делаю. Если этого не происходит, тогда зачем я в этой профессии? В таком случае я могу уйти из театра и заняться чем-то другим, тем, что будет на пользу всем. В жизни нужно делать то, что нравится. Мне нравится заниматься театром. И я это делаю! Но помимо театра в моей жизни есть много другого, что меня привлекает. Я не зациклен на театре. Чем человек многограннее, тем он счастливее и богаче.
Конечно, вначале у меня были сомнения – получится ли осуществить задуманное? На третьем курсе я осознавал, что у меня остается очень мало времени, и что дальше? Наша группа не была целевой, и за то, как сложились бы в дальнейшем судьбы молодых актеров, театр Грибоедова не нес ответственность. Не было такого: вот мы окончим университет и нас возьмут в театр! И конечно, у меня был определенный страх перед будущим. Но моя судьба сложилась так, что в 2013 году, будучи на третьем курсе, я совершенно случайно попал в этот театр. Я оказался в нужное время в нужном месте. Мне довелось выручить грибоедовцев в форс-мажорных обстоятельствах. Это судьба! Не окажись я в той ситуации, в тех самых обстоятельствах, которые привели меня в Грибоедовский, сегодня я не работал бы здесь и повторил судьбу своих однокурсников, в итоге расставшихся с актерской профессией. Так что очень многое зависит от везения. Я считаю, что в нашей сфере талант талантом, стремление стремлением, но везение – на первом месте. Сколько было в театральном университете талантливых ребят, занимавших особое положение. Сегодня они не при деле. Им просто не повезло! Это большая проблема – найти место в театре. Многие после вуза остаются без работы. Но моя жизнь сложилась так, как сложилась. И я благодарен своей судьбе.

– В итоге в тебе открылись, условно говоря, творческие шлюзы, ты успешно развиваешься. Может быть, дело не только в везении?
– Изначально мне был дан шанс. Но я мог его получить и никак не использовать. А это уже зависело от меня. Началось все с экстренного ввода в спектакль «Холстомер. История лошади». Спектакль принимал участие в Тбилисском международном театральном фестивале, и сложилась критическая ситуация: на следующий день выступление, а артиста нет. И меня буквально за два часа ввели в спектакль. Это было не просто для студента третьего курса. Я еще никогда не работал на такой большой сцене, с профессиональным коллективом. Со многими я даже не был знаком. Все-таки когда ты учишься – это совсем другое. А тут на мне лежала огромная ответственность. Андро позвонил мне ночью. Сказал, что завтра в 12.00 меня ждет в театре Автандил Варсимашвили. Конечно, от волнения я не спал всю ночь, перечитал произведение Толстого. Утром пришел в театр, но Автандила Эдуардовича не оказалось – куда-то уехал по делам и поручил Аполлону Кублашвили ввести меня в спектакль. Мне помогли и актрисы Медея Мумладзе и Нина Калатозишвили – взяли меня под руки, объяснили, что к чему. Сейчас мне несложно работать в «Холстомере». Но тогда я был растерян и не понимал, что происходит. Вращается круг, кто-то куда-то бежит. Куда я должен встать? Куда бежать? Два часа репетиции – и все разошлись… Я остался один, а вечером спектакль. Где-то до 5 часов ходил по сцене и повторял свои действия. Когда начался спектакль, за кулисами уже стояли Автандил Варсимашвили и Николай Свентицкий – наблюдали за моей работой. И потом Авто вынес свой вердикт: «Мы берем его в театр!». А через некоторое время я отправился вместе с другими участниками «Холстомера» на Московский международный театральный фестиваль «Золотой витязь». Чуть позднее сыграл небольшие роли в спектаклях «Нахлебник» Тургенева и «Золушка».

– Наверняка двадцатилетнему юноше было не просто адаптироваться в новом коллективе?
– В театральном университете мы с ребятами четыре года были вместе, понимали друг друга с полувзгляда, с полуслова, были сплоченной командой и могли сходу что-то сотворить на сцене. А в театре Грибоедова были знакомые незнакомцы, которых я поначалу не понимал, у каждого свой внутренний мир, свой характер. Это теперь я уже знаю, что и как, могу подстраиваться, но тогда… К тому же я имел опыт работы только с Андро Енукидзе. Не считая участия в спектакле Свободного театра «Во дворе злая собака» К. Буачидзе. И мне предстояло научиться работать с другими режиссерами – Авто Варсимашвили, Нугзаром Лордкипанидзе, Гоги Маргвелашвили. С Андро Енукидзе это был все-таки учебный процесс, лаборатория. В театре нет времени для лабораторной работы. Здесь сроки, регламент, репетиции по 3-4 часа, не больше. В то время как в университете мы работали с утра до ночи… иногда с утра до утра. Это абсолютно разные процессы! Под руководством Варсимашвили мне довелось работать в «Ревизоре» и «Холстомере». Автандил Эдуардович всегда точно знает, чего хочет. Приходит на репетицию с готовым рисунком, четко распределяет артистов в пространстве, объясняет суть происходящего и дает им возможность для самостоятельного поиска. Нугзар Лордкипанидзе тоже предлагал идеально, математически выверенный рисунок. И потому спектакль, поставленный им, невозможно забыть – я имею в виду «Нахлебник». Он разделял: это моя режиссерская задача, это твоя актерская прерогатива. Такой метод помогает артисту расти. Если ты все время полагаешься на режиссера, ждешь, что он поставит тебе каждое движение, каждую интонацию, все разжует, что тогда остается актеру? Неинтересно! Что касается Гоги Маргвелашвили, то он ставит спектакль как педагог – работает с актером как со студентом. Очень детально и подробно отрабатывает роль. Это позволяет в процессе репетиций вспоминать наработанные в период учебы актерские навыки. С Гоги Маргвелашвили мы делали этюды – как в годы студенчества…

– В спектакле Гоги Маргвелашвили «Игроки» Гоголя ты интересно сыграл роль молодого афериста Швохнева. Это безусловная актерская удача!
– Я самый молодой артист в команде, занятой в спектакле «Игроки». А в пьесе Гоголя все персонажи приблизительно одного возраста. Поэтому пришлось менять моего героя. Выстраивать все под мою молодость. Мы сделали из Швохнева новичка, дилетанта, которого гоняют более опытные мошенники. Хотя у Гоголя он полноценный член шайки, и никто его не гоняет. Из-за того, что мы изменили персонаж, появилось много новых красок. Возникла возможность что-то придумать в спектакле. Начиная с пластики моего героя: в нашей постановке Швохнев – человек резкий, неспокойный, мятущийся. У него, конечно, есть какой-то опыт. Но он слишком вспыльчив, горяч, сначала действует, потом думает. Все это было очень интересно играть.

– Неожиданным было назначение тебя на роль Тригорина в премьерном спектакле финского режиссера Яри Юутинена «Чайка»… Как все происходило?
– Все было очень не просто. Возникло много обстоятельств, мешавших полноценно работать. Вначале мне поручили роль Дорна. У нас был всего один месяц на постановку, из этого месяца восемнадцать дней я работал над этим образом. А потом так сложилось, что меня переориентировали на Тригорина. И у меня оставалось всего десять дней, чтобы сделать эту труднейшую роль и раскрыть персонаж. В первую очередь мне нужно было выучить огромное количество текста, постичь сущность Тригорина. Запомнить все, что говорит режиссер. Психологически я был к этому вначале совершенно не готов – ведь я долго и тщательно работал над другим персонажем, и вдруг мне все перечеркнули!
Пришлось пережить огромный стресс! Три дня и три ночи я не спал – учил текст! Но одно дело – выучить слова и совсем другое – погрузиться в глубины текста. Тригорин – неоднозначная личность. Он не плохой и не хороший. Как все чеховские персонажи он просто – человек. С обычными присущими ему качествами. В каждом человеке есть и отрицательные, и положительные стороны. Почему он Тригорин? Чехов наверняка не случайно дал ему такую фамилию. Может быть, потому, что он принес в эту семью три горя? Не желая того, он отнял у Константина Треплева все, чем тот дорожил. Материнскую любовь Аркадиной, интерес Нины Заречной. К тому же Треплев утратил способность писать. Талант! В отличие от Треплева Тригорин успешен и признан. То есть Тригорин, по сути, полностью разрушил жизнь Треплева. Но сделал он это бессознательно, без злого умысла. Чеховский беллетрист лишен крепкого мужского стержня, настоящего характера. Он слишком ведомый! С Аркадиной Тригорин живет потому, что она знаменитая артистка, и это добавляло ему как писателю популярности. При этом он даже не любил себя как писателя – хотел творить по-другому, говорить о более серьезных вещах, но не получилось. Это трагедия Тригорина.

– Тут уместно слова самого Тригорина процитировать: «А публика читает: «Да, мило, талантливо… Мило, но далеко до Толстого», или: «Прекрасная вещь, но «Отцы и дети» Тургенева лучше». И так до гробовой доски все будет только мило и талантливо, мило и талантливо – больше ничего, а как умру, знакомые, проходя мимо могилы, будут говорить: «Здесь лежит Тригорин. Хороший был писатель, но он писал хуже Тургенева». Из чего создавался этот сложнейший образ? Мне кажется, для этого нужен больший жизненный опыт, чем есть у тебя.
– В моей жизни тоже происходило что-то подобное – где-то я допускал слабинку, из-за чего мог кому-то навредить. Да, я не совершал таких глобальных проступков, как Тригорин, но при этом, как всякий обычный человек, я тоже грешен. Спустя время часто осознавал, что своими действиями мог причинить кому-то боль. И пытался это исправить. Так что если проецировать персонаж на себя, то и во мне можно найти какие-то плохие черты. Трудно быть в актерской профессии, не имея жизненного опыта. Невозможно полноценно работать в театре, если у тебя нет опыта разочарований, потерь, любви. Чем больше этого всего происходило и происходит в твоей жизни, тем интереснее существовать в профессии.
Все плохое в жизни, за исключением смерти близких людей, проходит и не так важно. Когда умирают близкие люди – это трагедия. А когда, к примеру, расстаешься с кем-то, это больно, приводит иногда к депрессии, но и закаляет, дает необходимый опыт, чтобы в дальнейшем ты уже не совершал ошибок. Жизнь постоянно готовит нас к чему-то большему. Не пройдя через тернии, не выйдешь к звездам.

– Есть у тебя в загашнике еще одна заметная работа – благопристойный буржуа Питер в спектакле «Зона турбулентности, или В поисках потерянного рая», в основе которого – пьеса Эдварда Олби «Случай в зоопарке».
– Мне было интересно работать над персонажем и в целом над спектаклем. Поначалу процесс работы был отнюдь не легким. Потому что там много мелких нюансов, деталей. Это не тот спектакль, когда ты просто вышел, встал, на тебя упал луч света, заиграла музыка под твое настроение. И все равно, кто стоит на сцене в этот момент, – Мераб Кусикашвили или кто-то другой. Ведь за него все делают музыка и свет. В спектакле Валерия Харютченко требовалась тонкая психологическая работа. Сама тема больная, очень актуальная. Все люди – что изгои Джерри, что благополучные Питеры, – одинаково несчастны и одиноки. Только по-разному. У Питеров есть семья, дети, работа. Но если глубоко копнуть, они одиноки и несчастны. Чего-то им в жизни не хватает. У таких, как Джерри, нет никого и ничего. Им не с кем даже поговорить – разве что со светом от уличных фонарей или... рулоном туалетной бумаги. Но в сущности эти два персонажа – Питер и Джерри, близки! Это две стороны одной медали. Мир Питера ограничен, он хочет раскрыться, отдаться окружающей реальности, а его сковывают бытовые обстоятельства.
Он не может ничего изменить в своей налаженной жизни! Питер хочет собаку, а ему навязали кошек и попугаев. Ему постоянно навязывают то, чего он не хочет! Питер – заложник своей ситуации, он не может из нее уйти, потому что считает, что у него как бы все нормально, жизнь удалась. Хотя на подсознательном уровне мой герой чувствует, что это не совсем так – вернее, совсем не так. Он, повторяю, одинокий и несчастный человек. В процессе репетиций я проникся симпатией не только к своему персонажу, но и к его альтер-эго – Джерри. Две половинки одного целого борются в спектакле друг с другом. А тройка «лупоглазых» – это внутренний мир Джерри и Питеров. Потрясающая находка режиссера спектакля. «Зона турбулентности» вообще очень интересна с точки зрения режиссуры. С Валерием Дмитриевичем Харютченко не просто работать, он разговаривает на языке метафор, но при этом если тебе удается попасть на его волну, в течение его мысли, то сразу все становится понятным. Это занимательный процесс. Потому что он дает тебе возможность думать, искать и находить.

– В чем твое актерское счастье?
– Мне удалось добиться того, к чему я стремился с детства, со всеми своими сложностями и обстоятельствами. Конечно, я не могу быть довольным на все сто процентов. Если когда-нибудь я вполне буду доволен тем, что делаю, мое творчество закончится и нужно будет распрощаться с профессией. Доволен – значит, деградирую.
Сегодня я уже умею больше, чем вчера. Научился лучше мыслить, глубже вникать. Что-то изменить в снятых с репертуара спектаклях я уже не могу. Но хотелось бы что-то переделать. Например, в спектакле «Водевиль, водевиль!» в постановке Вахо Николава. У меня был там очень интересный, гротесковый персонаж. Сейчас я сделал бы его немного по-другому. Или спектакли студенческой поры... Я понимаю, что сегодня нашел бы больше красок. Но, увы... при этом я не расстраиваюсь, понимаю, что обязательно появится что-то новое и не менее интересное. И новое я буду делать, уже опираясь на свой опыт. Театр для меня – исполнение мечты. Я потратил четыре года в театральном университете  и работаю по своей профессии, а не менеджером в офисе. И не хочу останавливаться! В моих планах – попробовать себя в кино. Опыта в этом плане у меня пока нет. Пару лет назад даже не думал о кино. Для меня существовала только сцена. А сейчас я понимаю, что актер кино – это тоже очень интересно! Поэтому я хочу попробовать себя в новом качестве. Это совершенно другая сфера, отличная от театра... Если ты успешен в кино, то в театре тебе намного лучше. У тебя своя публика, которая тебя любит и ходит на твои спектакли благодаря экрану. Многих знаменитых артистов знают прежде всего по кино, а не по театру. Театр – это сакральная сфера. Там довольно узкая аудитория, которая действительно любит и понимает театр, знает его актеров. Попав на телевидение или в кино, у тебя есть возможность громче заявить о себе и ярче проявиться в театре. Если ты медийная фигура, тебя больше занимают и в театре. У тебя больше ролей. Потому что на тебя придут – ты уже представляешь интерес для публики. Чем больше в Грибоедовском будет узнаваемых артистов, тем лучше театру.
Есть еще один момент. Все в нашей реальности стараются заработать, выжить. Ты хочешь заниматься любимым делом, отдаваться ему полностью, но мысли твои убегают в другую сторону – нужно просто выживать. Если бы не было этих обстоятельств, актеры раскрывали бы свой творческий потенциал намного больше. Не будь у меня финансовых проблем, я бы занимался только театром. А так мне приходится отпрашиваться с репетиции, чтобы провести корпоратив, что-то озвучить. Я это делаю не потому, что мне нравится – я вынужден этим заниматься… Не могу зависеть от родителей – в конце концов, мне уже 27 лет. Я тружусь с юности и всегда старался быть самостоятельным. Мужчина должен уметь заработать – есть руки, ноги, голова. Но в итоге остается мало времени, чтобы элементарно почитать, раньше у меня для этого было больше возможности. А сейчас возвращаешься домой после дневной круговерти, открываешь книгу, а у тебя перед глазами расплываются строки. И тебе лучше поспать, чем почитать. Для меня это трагедия! Потому что останавливается процесс моего роста. Надеюсь, что настанут другие времена, и актеры театра не будут метаться туда – сюда в поисках заработка… У нас талантливые актеры, но у всех свои трудности.


Инна БЕЗИРГАНОВА

 
ЕСТЬ ТАКАЯ ПРОФЕССИЯ

https://i.imgur.com/HfJ5Gnt.jpg

Георгий Товстоногов говорил, что ее должность называется «Шимбаревич». Николай Свентицкий уверен, что «Шимбаревич» – это такая профессия. Василий Товстоногов – внук Георгия Александровича назвал ее легендарной. Андрей Могучий – уникальным человеком.
Театровед, заместитель художественного руководителя БДТ по общественно-просветительской и исследовательской деятельности, заслуженный деятель искусств РФ, лауреат премии им. Андрея Толубеева «За сохранение традиций БДТ», она служит в театре более 40 лет, 11 из которых провела рядом с Товстоноговым. Ирина Николаевна – душа Большого драматического, хранитель его великой истории. При этом трудно себе представить более динамичного, современного, отзывчивого на любое талантливое новшество человека. Она читает лекции, пишет книги и сценарии, занимается издательской и редакторской работой, ведет телевизионные передачи, выступает на радио, организовывает выставки и составляет буклеты, посвященные БДТ, проводит просветительские авторские программы для зрителей…
Вспомните, дорогой читатель, героя «Театрального романа»: «Весь город, казалось мне, ломился по аппаратам к Тулумбасову, и то Катков, то Баквалин соединяли с Филиппом Филипповичем жаждущих говорить с ним. Говорил ли мне кто-то или приснилось мне, что будто бы Юлий Кесарь обладал способностью делать несколько разных дел одновременно, например, читать что-либо и слушать кого-нибудь. Свидетельствую здесь, что Юлий Кесарь растерялся бы самым жалким образом, если бы его посадили на место Филиппа Филипповича». Так вот, я свидетельствую, что и сам великий администратор МХАТа бы опешил, окажись он на месте Шимбаревич! Телефон во время разговора звонил непрерывно: просились на авторскую экскурсию «За кулисами БДТ», просили провести на спектакль, достать билеты на какой-то концерт, умоляли помочь с выбором подарка, спрашивали совета, какое лекарство принимать, и далее, и далее – без конца…
Каждый день Ирины Николаевны расписан по минутам. Но она дала слово поговорить с «Русским клубом», и мы (напомню, в год 100-летия Большого драматического и 30-летия ухода Георгия Товстоногова) побеседовали на заданную тему: «Шимбаревич – БДТ – Товстоногов». Это своего рода палиндром, как вы понимаете, – читать можно и справа налево, смысл от этого не изменится.

– Родилась я в Ленинграде, на улице Александра Невского, святого благоверного князя, ангела-хранителя и покровителя нашего города. Папа мой родом из Твери, у него и русские, и польские, и белорусские корни. Мама – украинка «с Красного Лиману», где я, к счастью, успела побывать, потому что теперь он стерт с лица земли. Дедушка был машинистом, одним из зачинателей Кривоносовского движения на железнодорожном транспорте, награжден тремя Орденами Ленина. В Красном Лимане, в музее, целый стенд был посвящен Гавриилу Шулипе. И я это видела. Мама, Раиса Гаврииловна Шулипа, – младшая из четырех сестер, невероятно красивая, с длинной шеей и косой до пят. Она говорила по-украински, по-русски – едва. Заявила родителям, что здесь ей делать нечего, уехала в Харьков и поступила в Институт инженеров железнодорожного транспорта. Начала учиться и поняла – не ее масштаб. Она позвонила домой и сказала – папа, попроси, чтобы меня взяли «до Ленинграда». И папин друг, машинист, который вел состав в Ленинград, взял ее с собой. Она поступила в замечательный вуз – Ленинградский институт инженеров железнодорожного транспорта... Я характером в маму, конечно. Она была очень энергична и жизнелюбива, прожила трудную жизнь, бабушек-дедушек не было, трое детей, всю жизнь работала. А еще муж, который по характеру своему никогда ничего не мог попросить – ни детского сада, ни путевки в пионерский лагерь... Папа мой закончил школу в Калинине-Твери, на берегу Волги, где у его мамы Евфросиньи Николаевны была половина деревянного домика. Бабушка держала козу, продавала свечи в храме. Дед, почтальон, возил на велосипеде почту вдоль Волги. Папа потрясающе учился, подавал великие надежды в математике, был одним из любимых учеников Брадиса. В 1937 году, когда он оканчивал школу, деда арестовали. Папа был единственный золотой медалист в городе, и у нас сохранился фантастический документ – в газете «Калининская правда» напечатана его фотография с подписью «Иванов Николай». Фамилию врага народа «Шимбаревич» напечатать было нельзя.

– Как дедушка-почтальон во враги народа попал?
– Неизвестно. Как и миллионы других, он пропал навсегда... Для папы это на всю жизнь осталось огромной болью. Только в 50-е годы он получил справку о том, что его отец был расстрелян и реабилитирован. Из-за этого вся папина судьба выстроилась не так, как ему хотелось. Он поехал поступать в МГУ, но ему сказали, что дети врагов народа у них учиться не могут – несмотря на золотую медаль. Он, чтобы не расстраивать маму, собрался ехать в Ленинград. На Московском вокзале, где, кстати, по-прежнему стоит спроектированный им знаменитый кассовый зал, купил книжечку о том, как проектировать и строить вокзалы. Прочитал и поехал поступать в ЛИИЖТ, на факультет гражданских сооружений. Поступил и окончил институт с красным дипломом. Студентом пережил блокаду – все 900 дней в доме 44 на Большом проспекте Петроградской стороны. Пережил, потому что был человеком невероятной силы воли. По часам ходил за водой, по часам ел свою пайку хлеба. 18 января – День прорыва блокады, и 27 января – День полного освобождения Ленинграда от блокады, – это наши праздники. Папа относился к ним свято... С мамой они познакомились в Ленинграде. Поженились в Москве 20 июня 1944 года. А про «золотую свадьбу» в 1994 году забыли. И мы, трое их детей, Сергей, Юлия и я, приехали к ним за город, где уже росла елочка, привезенная папой из Боржоми, с романовской тропы. Купили грузинское вино, армянский коньяк, сделали рыбу по-гречески, сварили русский студень... Открываем калитку и слышим папин возглас: «Ой, говорите сразу, что случилось?» А случилась «золотая свадьба»!
Мы жили в одной комнате в 26 квадратных метров, все впятером. Коммунальная квартира – три семьи, четыре конфорки. Мама делала то, что должна делать мама, и мы ходили в самых красивых атласных воротничках и манжетах. Ночью мама ставила машинку «Зингер» в ванной, обкладывала ее простынями, чтобы не будить коммуналку, и шила. Нашим воспитанием занимался папа. Он был гениальным отцом. Каждое воскресенье начиналось так: папа – у кульмана, работает, а на столе уже стоит великая папина каша – пшено с тыквой или гречка. Он всех целовал в носики и говорил: «Какое потрясающее утро! Тема нашего воскресенья – Джакомо Кваренги (или Карло Росси, или Рембрандт, или галерея Уффици, или музей Прадо)». Ни одно воскресенье не было пропущено! Когда мы возвращались, нас ждал обязательный воскресный семейный обед за столом, покрытым накрахмаленной скатертью. А вечерами – чтение под абажуром, начиная с «Чука и Гека» и кончая «Войной и миром» и «Воскресением». Папа читал вслух своим поставленным голосом, и мы замирали. Мама сидела за вязанием или штопкой… Вот так мы образовывались.
Я ходила в итальянскую школу, где учила итальянский и французский языки, и в музыкальную школу имени Римского-Корсакова по классу фортепиано. С пятого класса я решила идти в ЛГИТМИК – Институт театра, музыки и кинематографии, семья не знала, я все скрывала. С папой я делилась своей любовью к театру. Но он считал, что самое великое искусство – это музыка. 4 ноября 1959 года, мне было четыре года, я впервые переступила порог зала Дворянского собрания – Большого зала филармонии имени Шостаковича. В филармонию мы с папой ходили каждую неделю. В архиве у меня сохранились все программки, и каждая из них уникальна, потому что печаталась на один концерт. У папы был необыкновенной красоты голос, он учился в студии у Бориса Штоколова, потрясающе пел романсы. Обладал удивительной памятью и абсолютным слухом. Попросишь – папа, мне, пожалуйста, тему из Пятой симфонии Бетховена. Он пропоет. Из Третьей героической – пропоет. Из «Паяцев» – споет всю арию.

– Почему же вы выбрали театр?
– Потому что в театре для меня соединилось все, что я бесконечно люблю – литература, музыка, актерство и архитектура – как решение пространства, модель мира… Никогда не хотела быть актрисой. Никогда! Я понимала, что актриса для режиссера – это шахматная фигура на доске. Но самое интересное, я недавно поняла, что и не смогла бы быть актрисой. Несколько лет назад Андрей Могучий решил сделать в Каменноостровском театре спектакль для детей «Театр изнутри» и пригласил очень талантливого режиссера Яну Тумину, которая, кстати, получила в этом году «Золотую маску». Спектакль пользовался огромной популярностью, на него было не попасть. Я была автором текстов, а кроме того – играла старушку, которая сидела в зале. Актер заводил детей, которые до этого гуляли вокруг и как бы зашли на огонек, и спрашивал: «Ирина Николаевна, не расскажете ли вы о театре?» Дети рассаживались, а я им рассказывала… Каменноостровский театр – один из трех сохранившихся в России деревянных театров, уникальный памятник архитектуры, так что рассказать есть о чем. Потом дети ходили по всему театру, затем играли спектакль, а в финале смотрели на экране, как они только что сыграли на императорской сцене. И мне стало ясно, что я не могу рассказывать каждый раз одно и тоже. Мне неинтересно. И я, как автор, решила в текстах кое-что поменять. Но оказалось, что менять нельзя, и на меня написали служебную записку, что актриса Шимбаревич нарушает утвержденный рисунок и позволяет себе отсебятину. Это было так смешно!
В 1973 году я поступила в ЛГИТМИК. Поступила непросто, как Фрося Бурлакова из фильма «Приходите завтра». Но это отдельная история…

– Кого из учителей вспоминаете с благодарностью?
– Я училась у великих педагогов – Исаак Шидерман, Лев Гетельман, Борис Костелянец, Марианна Португалова, Лидия Левбарг, Борис Смирнов, Юрий Чирва… Я обожала их всех! Я была самая юная, меня прозвали «бамбина», но педагоги меня любили, потому что я их впитывала, как губка… Каждый год мы проходили ознакомительную практику в театрах. Все, конечно, хотели в БДТ. А я решила: «Пойду в БДТ на пятом курсе». И я сперва пошла к Фиме Падве, самому преданному ученику Товстоногова. Он стоял во главе Малого драматического театра, который тогда гремел. Фима пригласил туда Льва Додина, и начался «золотой век» этого театра. Потом я пошла к Игорю Владимирову, в театр Ленсовета, там блистала Алиса Фрейндлих, была прекрасная труппа и замечательные спектакли. Затем я попала на телевидение, где придумала передачу «Ребятам о зверятах», снимала программу «Веселый экран», общалась с такими великими артистами, как Юрий Никулин и Евгений Леонов. Работала в Доме книги на углу канала Грибоедова и Невского, в издательстве «Искусство», и до сих дружна со Светланой Дружининой, которая редактировала все книги Товстоногова. Первое, что попалось редактировать мне – воспоминания Доната Мечика, отца Сергея Довлатова. И я поняла, что это не мое – проверять факты, вникать в тексты, соотносить данные… Я слишком живая. Никогда не буду писать мемуары.

– Когда вы впервые встретились с Георгием Товстоноговым?
– Я часто видела в институте Георгия Александровича, но так боялась, что сразу же пряталась за колонну.

– Почему боялись?
– Его все боялись. Он был так величав, так аристократически спокоен и важен, так содержателен – просто страшно приблизиться. Потом, когда я стала с ним работать, оказалось, что все это не так. Он был по-детски доверчивым, наивным, не знавшим жизни. В людях не разбирался вообще… На практике в БДТ я очень понравилась. Как потом выяснилось, министр культуры Демичев открывал в БДТ вакансию «старший редактор литературной части». Дина Шварц работала в литчасти одна и не справлялась, конечно. Тогда ведь не было никаких пиарщиков – все делала литературная часть. Товстоногов переговорил с Диной Морисовной, навел обо мне справки в институте, и вызвал меня к себе. Когда я вошла в этот кабинет, у меня подкосились ноги.  Несколько шагов от порога до стола Георгия Александровича я запомнила на всю жизнь. Это страшная дорога. Все испытывали трепет у этого входа – будь это актер, проработавший здесь много лет или недавно пришедший в театр, журналист или кто-то еще. Сюда входили Народные артисты СССР, и у них шея уходила в плечи. Клянусь, я видела эту картину каждый день. Я прошла к столу, села в гостевое кресло, и Георгий Александрович, обкуривая меня, сказал: «Мы хотим предложить вам работу старшим редактором литчасти». БДТ – это был Олимп, Эверест, я даже помыслить не могла, что буду там работать. И ответила: «Спасибо большое, это честь, но сразу согласиться не могу, на меня пришел запрос с телевидения, я обещала, не думала, что вы мне предложите работу». Товстоногова это возмутило безмерно – он курил и сопел носом, отвернувшись к стенке с афишами.  А я произнесла свою великую фразу: «Мне надо посоветоваться с папой». Дома мы все обсудили. Мама сказала: «Доверься своей интуиции». А папа выразился так: «Телевидение – это бешеный ритм, никакой стабильности и огромное количество женщин. В любом случае всегда лучше работать с мужчинами. Они предсказуемы. Ты справишься с Товстоноговым. Он талантливейший человек, который сделал один из лучших театров страны, и ты попадешь в самый его центр. Вот и решай». Я пошла к Товстоногову и согласилась.

– Что входило в ваши обязанности?
– Я читала графоманские пьесы. Миллион пьес. Разбирала и сортировала публикации о БДТ. Начала вести вечера актеров на подшефных заводах и фабриках. Вела амбарные книги с ролями на каждого артиста. Вела всю работу по пиару – договаривалась об интервью, встречах, выступлениях. Вела «Театральную гостиную» в ЛОМО – Ленинградском оптико-механическом объединении. Подрабатывала – читала лекции по эстетике… При этом в БДТ работала бесплатно, потому что меня целый год не зачисляли в штат. Дело в том, что я не понравилась женской части театра. И папка с приказом Демичева была спрятана в самый нижний ящик стола начальницы планового отдела.

– Как же так?
– Вот так. На мои вопросы Дина Морисовна отвечала, что приказ пока не пришел. И все случилось, как всегда, неожиданно. 13 февраля – день прихода Товстоногова в театр. Он любил его больше, чем день рождения. Весь день до ночи я стояла на шпильках – всех встречала-провожала.  И вот Георгий Александрович мне говорит: «Ира, что-то вы перестали улыбаться».  – «А что мне улыбаться? Я работаю без единой копейки. У меня нет пропуска. Не понимаю, я работаю в театре или нет? Говорят, не пришел приказ». – «Как не пришел?!» И тут такое началось! Он пошел к начальнице планового отдела, которая тут же пошла пятнами. Позвали Адиля Вилемеева, главного машиниста сцены, и он вывернул все ящики на пол. И нашли папку с приказом министра культуры СССР об открытии вакансии и моем назначении. Вы думаете, передо мной кто-то извинился? Да, я поняла, что такое театр… На следующий день меня оформили. Так что, 13 февраля – день прихода Товстоногова в БДТ, 14 февраля – официальная дата моего прихода, 15 февраля – день рождения БДТ…
В 1979 году уволилась секретарь Георгия Александровича Елена Даниловна – ей пришлось уехать. Началось паломничество – все просились на ее место. И вдруг однажды в пустом буфете, где Георгий Александрович сидел с Диной Морисовной и пил пепси-колу, которую любил, как ребенок, я услышала: «Дина, а что мы копья ломаем? У нас же есть Ира». Это значило – лишиться всей своей жизни.... В конце концов после долгих переговоров с Товстоноговым я согласилась проработать до конца года с тем, чтобы он за это время нашел подходящего человека. Я взяла лист бумаги и записала плюсы и минусы создавшейся ситуации. Плюсов оказалось больше. И я сказала себе – он беззащитный, доверчивый человек, он не понимает, кто его обманывает, а кто говорит искренне, он больной, пожилой и несчастливый, и я должна создать ему все условия для комфортной работы. Я должна стать облаком, платформой, подушкой и быть с ним рядом… В день смерти Юрия Толубеева Георгий Александрович позвонил и сказал: «Прошу вас, останьтесь со мной работать окончательно». И я осталась. Я могла сделать для него все. Меня ничто не унижало. Я поняла, что не могу его оставить, привязалась к нему всей душой… У меня было столько задач! От заболевшего актера и замены спектакля до приема корреспондентов и открывшейся у него язвы. Не было ни одного случая, чтобы он уезжал на «Красной стреле» в 23.55, и я бы его не провожала. Не было ни одного утра, чтобы я не встретила «Красную стрелу» – с шарфом, если холодно, с зонтом, если дождь. Я изучила все его болезни, все освоила. Каждый день выдавливала ему сок из тонкокожих грейпфрутов, из гранатов, заваривала чай из веточек черной смородины, шиповника и жимолости... И, конечно, всегда вызывала такси – «Волгу»-пикап, за рулем которой сидел водитель Коля. И Георгий Александрович усаживался в машину – в пуловере, роскошной куртке, кепи, с «мальборо» и перстнем, из-за которого только ленивая женщина не написала гневное письмо, и мы отчитывались перед всей страной, доказывая, что мужчина тоже может носить украшения. Коля заводил машину какими-то проводами, и она взлетала. У него палец был как моя ладонь, волосы – в разные стороны, и он иногда запивал. Но Товстоногов обожал Колю Цыпкова.  Георгий Александрович был очень наивен. Помню, мы сели к Коле, чтобы куда-то ехать, и я увидела у него на руке американские пластмассовые часы, где корпус и ремешок представляют собой нечто целое. И такие же часы – у директора Суханова. Я никогда не упускала возможность получить женское удовольствие и сказала: «Ой, у вас такие же часы, как у Коли! Георгий Александрович, вы привезли одинаковые часы?». Суханов позеленел, а Товстоногов ничего не понял и спокойно ответил: «Да, это сейчас очень модно». Бывало, он приезжал в театр, прямо с порога скидывал дубленку, и она летела в меня. Но мне хватало ума понять, что он пытается бросить курить и потому раздражен. Я его успокаивала, уговаривала – так надо, это ваша сверхзадача. Потом он начал меня обманывать. Курил и прятал сигарету за спину. А дымок-то вьется… Прятался, как от мамки – запирался в душевой, курил, а потом пшикал освежителем воздуха… После Елены Даниловны остались ненадписанные папки – не найти ничего, ищи как хочешь. Мне пришлось заняться и этим – я все форматировала, структурировала. У меня сохранился весь архив Товстоногова, все карточки, и я им доверяю больше, чем компьютеру. Например, он был за рубежом 117 раз, из 176-ти спектаклей 11 поставил за границей, зная в совершенстве французский и немецкий. Все зафиксировано – когда, с какой целью, с кем ездил.  Эти сведения однажды пригодились очень неожиданным образом. Я случайно узнала, что для человека, который проработал за границей не менее двух лет, положены скидки при покупке автомобиля и льготы на таможне. Георгий Александрович обрадовался, как ребенок: «Наковыряйте мне эти два года». Я «наковыряла» с легкостью, он поехал в Германию и купил там «мерседес» оливкового цвета. Спустя много лет один преданный зритель, молодой человек из Минска, прислал в театр шарж – я с крыльями парю над театром, а перед зданием стоит тот самый «мерседес». А потом он написал мой портрет маслом: я в синем платье с крупным жемчугом, рядом – синий антрактный занавес, а сзади – портрет Товстоногова в рубашке в горошек, горошек перекликается с жемчугом, и я словно охраняю Георгия Александровича (Ирина Николаевна расплакалась). Эта картина висит у меня дома, я ее увезла из театра, чтоб никто не видел – у меня нет звездной болезни… Все эти годы я занималась публикациями, отвечала всем корреспондентам мира. С кем только не переписывалась! С американским продюсером Джозефом Паппом, с другом Михаила Чехова Георгием Ждановым, который подарил Товстоногову двухтомник Михаила Чехова, и Георгий Александрович прочел его первым в стране. Помню, Питер Брук сообщил, что в Ленинград приезжает его родной брат Алексис – главный психиатр Лондона. Алексис и его жена Рут посмотрели «Дядю Ваню», а после спектакля сидели здесь. И Рут Брук обратила внимание на мои сережки и кольцо. Товстоногов сказал: «Ира, она на них смотрит, немедленно подарите, ради престижа страны». Это была финифть, роспись на эмали, они мне невероятно шли. Но я не смогла отказать – сняла с себя и отдала.  

– В нем грузин проснулся – гость похвалил, надо подарить.
– Да, грузин тебе подарит все что угодно. Но свое, а не чужое. А тут... (смеется). На следующий день Бруки ехали мимо театра в аэропорт, пришли на проходную и передали для меня шерстяной свитер с оленями. Они, кстати, еще долго писали мне, уже после смерти Георгия Александровича: «Айрен, почему вы не приезжаете к нам на уикенд?». Они думали, что это так просто – съездить в Лондон на два дня... Чудесные были вечера, когда мы оставались вдвоем, и хорошо прошел спектакль, и у него прекрасное настроение... В один из таких вечеров зазвонил телефон (а я тогда еще не знала, как надо разговаривать с начальством): «Министр? Хочет говорить с Товстоноговым? А какой министр?» И Георгий Александрович скептически заметил: «Какой министр! Конечно, к нам в театр может звонить только министр тяжелой промышленности!»  

– Прошу простить за вопрос. Доводилось слышать, что под конец Товстоногов начал сдавать, ставил не очень удачные спектакли, в театре назревал кризис. Это не преувеличение?
– Кризиса не было, поскольку все держалось на очень жесткой дисциплине, на мощной постановочной части. Работала потрясающая великая команда. Главный художник Эдуард Кочергин. Евсей Кутиков, художник по свету. Звукорежиссер Георгий Изотов, который собрал невероятную фонотеку со всего мира... Нас поддерживали Александр Свободин, Константин Рудницкий, Татьяна Бачелис, Инна Соловьева, Юрий Рыбаков – такая мощь! Историки, аналитики театра! Они, анализируя спектакль, помещали его совсем в другую систему координат. Ленинградские авторы такой глубиной анализа и оценок, увы, не отличались... Георгий Александрович начал сдавать физически. А голова была абсолютна ясная.  И самое страшное – он понимал, что уходит. 1989 год. Идет съезд депутатов. Он сидел в этом кабинете, там, где сидите вы. Все вбегали, выбегали, шумели: «Горбачев сказал… Лихачев его остановил… Собчак выступил… Группа историков во главе с Юрием Афанасьевым заявила... Вы слышали, Георгий Александрович?» – «Слышал», – отвечал он, зная, что эта история уже не про него… Каждый понедельник он ездил в Москву на радикальные процедуры омоложения к профессору, которому очень поверил. Во вторник утром из «Красной стрелы» выходил другой человек – со струной, на коне, глаз блестит. Но я знала – к концу недели начнется откат, и ему станет еще хуже… Он ложился в «Свердловку», ему ставили капельницы. Каждый год со 2 по 10 января он бывал в санатории «Дюны».  И врач санатория давала мне точные указания, что и сколько принимать… Товстоногов поехал ставить «Дядю Ваню» в Принстон, в Маккартер-театр, которым руководил Нейгл Джексон, поставивший в БДТ «Стеклянный зверинец» Уильямса. Он ходил уже еле-еле... По договору Товстоногову было положено медицинское обслуживание, и мы все уговаривали его сходить к американскому врачу. Уговорили. Он пошел… Товстоногов потом с удивлением рассказывал: «Я не сдал никаких анализов, а врач, едва я вошел в кабинет, уже все про меня знал». А ведь он все узнал по клинической картине, даже по тому, как Товстоногов дошел от дверей до стола. И этот врач, конечно, нанес Георгию Александровичу страшный удар. Он сказал: «Если вы, господин Товстоногов, выкурите сейчас свою последнюю сигарету, то через полгода, когда ваши сосуды очистятся, я сделаю вам операцию. Я поменяю вам все сосуды – от кончиков пальцев до сердца. Если вы не будете курить полгода». И когда Товстоногов с трудом дошел до дверей кабинета, врач произнес убийственную фразу: «Впрочем, курить можно и без ног».  Георгий Александрович не смог перестать курить… Он закончил свою жизнь спектаклем «На дне». Потом вскрытие показало, что в Америке у него случился инфаркт, и «На дне» он репетировал с инфарктом. Спектакль не получился… 22 мая Георгий Александрович вернулся из санатория «Белые ночи», одного из лучших в стране. Он гулял там по дорожкам с Даниилом Граниным, и Даниил Александрович мне потом рассказывал, что Товстоногов спрашивал только об одном: «Верите ли вы в загробную жизнь?» В театр, на прогон спектакля «Визит старой дамы» Дюрренматта, он приехал к концу второго акта. А в третьем акте – сцена похорон, в которой вся труппа топочет по сцене желтыми ботинками, которые до сих пор есть в нашем костюмерном цехе, и несет гроб. Он сидел в директорской ложе, и я – безотчетно – пошла его спасать. «Георгий Александрович, пойдемте, у нас столько дел накопилось!» А он сидит, подперев голову, и говорит: «Ира, вы добрая. Вы хотите меня увести со сцены похорон. Через несколько дней на этой сцене будет стоять мой гроб».

– Да что вы...
– Вот вам крест. Мне стало так плохо... Но это случилось не через несколько дней, а через два. Все чувствовал, все понимал, все знал... Он хотел умереть за рулем своего автомобиля, как Борис Бабочкин. Так и сделал. Даже в смерти своей остался режиссером.
В тот страшный день он впервые не выпил моего отвара – оставил на столе. Кричал на Женю Лебедева, потому что ему не понравился спектакль. Они поругались, и Женя уехал. Все разошлись. Он захотел сам сесть за руль. Я позвонила Натэлле. Она закричала: «Ира, ложись перед машиной!» – «Он проедет по мне». Мерседес выкатили из гаража. Товстоногов сел. «Вы один не поедете». Я побежала за Колей, дала ему тюбик нитроглицерина. «Коля, если Георгию Александровичу станет плохо, сразу же две таблетки под язык». Коля потом так и сделал. Но Товстоногов ушел моментально… Знаете, уезжая из театра, он никогда со мной не прощался. А тут – открыл окно и сказал: «Ирочка, будьте...» Я рванула через проходную в администраторскую: «Костя Серебров, выходи! Где твои «жигули»? Они только выезжают, ты успеешь! Срочно за ними!» И Костя поехал следом. Это он потом вызывал «скорую помощь». Никаких мобильных тогда не было, на площади Суворова телефонных автоматов не было. Он побежал в Северо-западный политехнический институт и оттуда позвонил, с вахты. «Скорая» приехала, но было поздно… Он ушел на самом красивом месте мира – памятник Суворову, площадь, впереди – Заячий Остров с Петропавловской крепостью. И видны окна его квартиры на той стороне Невы…
Судьба подарила мне счастье служения Мастеру, человеку редкого таланта и духовной силы, с магией личности которого вряд ли кто может сравниться в театральном мире наших дней. Нет, я не сетую и не живу только прошлым – я иду в ногу со временем, учусь, меняюсь, размышляю и восхищаюсь бурлящим разнообразием театра сегодня.  Особенно радуюсь преображению моего театра, носящего имя Георгия Александровича Товстоногова. Но порой, вспоминая мгновения былого, даже не верю, что все это происходило со мной!  «Блажен, кто свой челнок привяжет к корме большого корабля», –  эти пушкинские строфы сказаны и обо мне.



Нина Шадури

 
ОДИН ИЗ «САМЕУЛИ»
https://i.imgur.com/Z6i1JhD.jpg
Ровно 60 лет назад троих молодых людей, выпускников архитектурного факультета Тбилисской Академии художеств, в качестве сценографов пригласил Тбилисский ТЮЗ. Начало их деятельности в театре совпало с началом поисков нового стиля в театральном искусстве. Именно они, представители «новой волны» художников, первыми предложили режиссерам новаторское осмысление сценического пространства. В 1961 году их приглашает Театр имени Руставели. В 1976 году они становятся главными художниками Театра им. Марджанишвили. В 1989 году удостоены звания Народных художников Грузии.
Сегодня о них пишут монографии, статьи и учебники. Классика сценографии ХХ века – театральное искусство «Самеули», творческой группы в составе Олега Кочакидзе, Александра Словинского и Юрия Чикваидзе.
В их послужном списке оформление десятков спектаклей в Грузии, России, Украине и других странах: «Чинчрака» Г. Нахуцришвили, «Салемский процесс» («Суровое испытание») А. Миллера, «Старые зурначи» М. Элиозишвили, «Царь Эдип» Софокла, «Квачи Квачантирадзе» М. Джавахишвили, «Что тот солдат, что этот» Б. Брехта, «Пока арба не перевернулась» О. Иоселиани…
Кроме того, по их проектам построены мотель в Дигоми, туристическая гостиница в Бакуриани, «Самеули» оформили морской вокзал и курортный комплекс в Пицунде, Шахматный клуб в Тбилиси…
Несколько лет назад в Национальной галерее Грузии проходила юбилейная выставка «Самеули». Оцените масштаб: на выставке были представлены сотни экспонатов – эскизы к спектаклям и кинофильмам, костюмы, макеты, плакаты (из фондов Национального музея театра, музыки, кино и хореографии, Государственного театра им. Ш. Руставели и личных собраний авторов).
С 1991 г. каждый из «Самеули» занялся индивидуальным творчеством. В 2003 г. в США скончался Ю. Чикваидзе, в 2017 г. не стало О. Кочакидзе.
Александр Словинский и по сей день – педагог, действующий сценограф и художник. Профессор, кавалер ордена Чести. К нашей общей радости, на сцене Театра Грибоедова идет музыкальная сказка «Буратино» в постановке Гии Кития. Художником спектакля выступил Александр Николаевич.
60 лет театральной деятельности – прекрасный повод для интервью. Хотя, говоря откровенно, жизнь и судьба Александра Словинского настолько богаты интереснейшими событиями, что надо бы не интервью брать, а книгу писать. Возможно, так и будет. А пока – беседа с художником специально для нашего журнала.

– Расскажите, пожалуйста, о ваших корнях.
– Мой прадед, Кирилл Петрович Яновский, был попечителем учебных заведений Кавказа, курировал все образование. Он приехал в Грузию из России – у него были системные разногласия с министром просвещения, и его послали на Кавказ. Другой дед – Александр Словинский, педагог, инспектор учебных заведений – женился на дочери Яновского. Между прочим, Чайковский играл у Яновских дома на фортепиано, когда приезжал в Грузию. У деда было четверо сыновей, все родились в Тифлисе, все стали инженерами, в том числе и мой отец, Николай Словинский, выдающийся мостовик. По его проектам, в числе многих других, были построены мост через Дон в Ростове с разводным пролетом, Челюскинский мост в Тбилиси. Отец был главным инженером «Союздорпроекта» – они проектировали горные дороги, например, трассу Симферополь-Ялта. Несколько лет он провел в Афганистане, строил дорогу Гегард-Кандагар. По ней потом вошли туда советские танки. Мама, Варвара Иосава, выросла в семье управляющего всеми поместьями князя Багратион-Мухранского. Их дом до сих пор цел и стоит рядом с Академией наук.

– Каким вы вспоминаете детство?
– Оно совпало с Великой Отечественной… Мы учились в школе в третью смену, сидели в полутемных классах, не снимая пальто. Писали на так называемой «черной» бумаге, оберточной. Чернила делали сами – строгали и разводили химические карандаши. Учебники получали от предыдущих классов. Учился я хорошо, окончил школу с золотой медалью. Рисовал с детства, мама очень поощряла меня. Откровенно говоря, поступать на отделение живописи не решился и поступил на отделение архитектуры Академии художеств. Вся наша группа состояла из шести человек. У меня и моих сокурсников Олега Кочакидзе и Юры Чикваидзе, кроме учебы, совпали и интересы. Мы стали друзьями. В это время, в 1957 году, в Москве проходил Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Произошло неожиданное явление – двери Советского Союза распахнулись. На фестивале мы представили сделанные нами плакаты и получили за них премии. А создавали их втроем – случайно объединились, помогая друг другу.

– Каким вам запомнился фестиваль?
– В Москве мы увидели незнакомый для нас мир искусства. Какие спектакли мы посмотрели! Театр Уоркшоп из Лондона показал «Макбета». Актеры играли в костюмах Первой мировой войны в абсолютно условных декорациях.

– Которых в советском театре не было?
– Не было. То, что потом в наших театрах стало нормой, тогда было открытием. В Москву приехал польский эстрадный театр Бим-Бом. Мы попали на представление смешным образом. Дело происходило в Театре на Малой Бронной. Билеты достать было невозможно. Местные ребята через задний двор полезли на крышу, мы за ними, оказались в каком-то помещении, где нас схватили за шкирку, вывели на сцену и собирались сдать в милицию. Мы объяснили, что мы студенты из Тбилиси, и в итоге оказались в ложе. А через много лет я стоял на той же самой сцене, где меня когда-то поймали, и кланялся на премьере спектакля, который мы оформили для театра на Малой Бронной… Когда мы вернулись в Тбилиси, у нас уже возникла идея создания Молодежного театра. Наши идеи нас сблизили, и мы объединились совершенно естественным образом. Кроме того, большую роль в этом сыграл Дориан Кития, кстати, архитектор по образованию. В разные годы он был директором ТЮЗа, театра Руставели, Тбилисской филармонии. А тогда руководил штабом фестиваля в Грузии. Он очень поощрял нашу совместную деятельность. И когда его назначили директором ТЮЗа, пригласил нас как сценографов.

– Но ведь у вас не было опыта. Как же он вам доверил такую работу?
– Мы много общались, он знал о наших идеях и понял, что ему нужны молодые люди. А мы втроем все время были вместе и автоматически стали вместе работать.

– Какой спектакль стал первым?
– «Волшебный платок» – приключенческая пьеса для детей о том, как школьники во сне попадают на необитаемый остров. Там были и пираты, и всякие другие происшествия.

– Вы сделали условную декорацию?
– Абсолютно. И нам никто не мешал. Там, например, был эпизод, где на первом плане на тросах висело окно и обозначало, что за ним находится интерьер – это была деталь, интересная для восприятия.

– Вашу работу заметили?
– Нет, она не произвела фурор. В ТЮЗ широкая публика не ходит. Но потом, для Всесоюзного смотра детских спектаклей в Москве, Дориан пригласил нас оформить спектакль «Журавли» – о девочке из Хиросимы Садако Сасаки, которая складывала бумажных журавликов. Ей надо было сложить тысячу журавликов, чтобы ее заветное желание исполнилось. Она не успела... В начале спектакля появлялась арка. Кстати, с 1964 года подобная арка существует в Хиросиме. По ходу действия арка разбиралась, и из ее частей создавались различные декорации – стены, кораблики и так далее. И все это – на фоне японской графики. После этого спектакля нас пригласили в Театр Руставели. Арчил Чхартишвили ставил пьесу «Современная трагедия», тоже связанную с атомными взрывами. Наша декорация была абсолютно минималистична – помост, где действовали все персонажи, большое панно, и все.

– После этого спектакля вы и заявили о себе?
– Да, нас стали приглашать как сценографов втроем, и мы придумали название «Самеули». Происходила переоценка, переосмысление сценографии в современном театре – иллюстративной сценографии, основанной на традициях МХАТа. Сценография начинала играть самостоятельную, независимую роль в спектакле, а художник становился на один уровень с режиссером. Он предлагал новое видение, новую ситуацию и режиссеру, и актеру. Мы старались выразить в декорациях второй план, идею спектакля.

– Декорация как метафора?
– Скорее, как чисто театральная ситуация, а не натуралистическая. Мы не изображали реальную жизнь, а создавали новую структуру, интересную для зрителя, и подчеркивали ту условность театрального зрелища, которая вообще характерна для театра.

– По-моему, в то время случился ваш первый опыт сотрудничества с театром Грибоедова?
– Это был спектакль «Двое на качелях» с Арчилом Гомиашвили и Натальей Бурмистровой в постановке Арчила Чхартишвили. В этой пьесе все время идет диалог – сперва по телефону, потом воочию. Мы сделали две площадки, как бы оторванные от планшета сцены, и на них параллельно шла своя жизнь. Один интерьер не сменялся другим – зритель мог видеть действия обоих персонажей одновременно. А вторая наша работа в Грибоедовском была связана с именем Петра Фоменко – в начале 70-х годов мы оформили его спектакль «Свой остров». Забегая вперед, скажу, что это было время, когда наша сценография сделала очень резкий поворот и сразу превратилась в европейскую.

– Вы были, можно сказать, в числе первопроходцев новой сценографии?
– Да, так совпало. Мы оказались теми молодыми художниками, которые принесли в театр авангардное видение, которое тогда было в новинку. Для современного театра, в частности, грузинского, это стало новым видением театрального зрелища вообще… Вскоре мы фактически начали работать в Театре Руставели – не в штате, но постоянно. Театр был заинтересован в чем-то новом, туда пришел Робико Стуруа, он был чуть моложе нас. Мы оформляли его первый спектакль – «Селимский процесс», затем – «Солнечная ночь» и другие.

– Как вы попали в Москву?
– Михаил Туманишвили ставил у Эфроса в Ленкоме пьесу Брехта «Человек есть человек». Это история о том, как маленький незаметный человек выходит из дома, чтобы купить рыбку для семьи и попадает в окружение американских солдат. Постепенно, издеваясь над ним, разыгрывая, они превращают его в громилу. Там был интересный коллектив – мы встретились с Ширвиндтом, Дуровым, Адоскиным. Они играли в нашем спектакле.

– Из Ленкома Эфрос забрал их с собой на Малую Бронную.
– Мы и там поставили спектакль – «Не бойся, мама» с Гигой Лордкипанидзе.

– Москва заметила вашу сценографию?
– Да, особенно первый спектакль. Было много рецензий, в том числе, Аникст, помню, написал хвалебную статью.

– Каким своим спектаклем вы очень гордитесь?
– «Царь Эдип». Там был задействован античный хор, который располагался на трибунах. Вся эта массовка была перекрыта одним куском материи, и получалась цельная скульптурная форма. При этом массовка не просто сидела – она вставала, двигалась, и хор превращался в персонаж. А в самом конце декорация подымалась наверх, и весь хор исчезал в расщелине. Спектакль «Отелло» тоже был очень интересно сделан. Все начиналось не с Венеции и дожей, а прямо с Кипра. Это было какое-то фортификационное сооружение – то ли трюм корабля, то ли траншея. И Дездемона приезжала не в курортные апартаменты, а прямо на войну. В этом было ее геройство – она бросила Венецию и приехала к Отелло. И в этой гарнизонной жизни все и происходило. Когда «Самеули» не стало, я сам сделал около 20-ти спектаклей.

– Чем еще занимались «Самеули»?
– О, кроме театра, мы занимались очень многим! Наша жизнь была насыщенной, загруженной. Каждый из нас продолжал работать и индивидуально – заниматься живописью. Мы работали в области книжной графики. Кроме того, были тесно связаны с Зурабом Церетели. Он окончил Академию на два года раньше нас, а когда стал работать на художественном комбинате, то привлек нас к сотрудничеству, и мы во многом ему помогали. Он не только выдающийся художник, но и отличный менеджер. У него есть и еще одно ценное качество – Зура очень отзывчивый и щедрый человек… А еще мы занимались мультипликацией. Совсем молодыми нас пригласили на киностудию. Мы сами писали сценарии, сами рисовали, сами ставили. Первый сценарий назывался «Золото» – о том, как реагируют на золото разные люди, начиная с первобытного общества, Древнего Египта, пиратов и заканчивая нашим временем. Есть знаменитая цитата Ленина о том, что из золота будут сделаны общественные отхожие места. Так вот, в картине была сцена: пионеры маршируют, а за ними под бой барабанов марширует отряд унитазов. Потом мы сделали другой фильм – «Конкуренция». Но он совпал по времени с событиями 1968 года в Праге, и его зарезали, положили на полку.

– Что такое вы сотворили?
– Да все очень просто. Стоят четыре столбика. Четыре персонажа бегают вокруг, пытаются влезть на эти столбы, стаскивают и уничтожают друг друга разными мультипликационными способами. И когда остается последний и ползет вверх, камера отъезжает, и мы видим, что этот столбик – ножка парадного стула.

– Унитазы с пионерами пропустили, а стул зарезали?
– Другие времена настали. В Москве нам сказали, что из-за подобных фильмов и происходят такие события, как в Чехословакии. Он остался на полке, но когда в СССР приезжали иностранные делегации, им показывали эту картину. Экземпляров было мало. Потом случился пожар. Оставался всего один экземпляр, Олег отнес его на телестудию, и он там затерялся. В общем, этого фильма больше нет. Очень жаль… Мы сделали еще несколько фильмов, в том числе, и такой популярный, как «Волшебное яйцо». Кстати, ко всем нашим картинам музыку писал Гия Канчели. Мы с ним дружили с юности.

– А в кино вы работали?
– Немного. Сделали несколько музыкальных фильмов. Мы были тесно связаны и с эстрадой – оформляли сцену для выступлений оркестра Константина Певзнера, для мюзиклов ансамбля «Иверия» под руководством Александра Басилая. В общем, в самых разных сферах довелось поработать. Сотрудничали с Комитетом по печати, оформляли книги и участвовали во всех книжных выставках. Чем только мы не занимались! И эмблемами, и гобеленами (мы их, конечно, не ткали – делали эскизы)… Стена в вестибюле театра Марджанишвили расписана нами… Кроме того, мы сделали иллюстрации для сборника пьес Шекспира на грузинском языке. Вот там мы, кстати, распределили функции. А эскизы всегда рисовали вместе.

– По-моему, подобных прецедентов нет. Разве что Кукрыниксы…
– В сценографии есть пример семейного тандема – Макушенко и Твардовская. Что касается Кукрыниксов, то я не знаю, как они работали. К тому же, они – только карикатуристы. А нами столько всего было сделано!

– Так как же вы работали втроем?
– Вообще, театр – это коллективное творчество. Мы между собой договорились так: делаем наброски, один нарисовал, другой подправил, третий дополнил, потом обсуждаем, что-то исправляем. Первый эскиз – это набросок, в котором видна только идея, которая, может быть, никогда и не попадет на сцену. Потом делается рабочий макет. Третья стадия – эскиз для выставки. В те времена выставки проходили очень часто, и была специальная ежегодная выставка сценографов, которая называлась «Итоги сезона» – она проходила в выставочном зале Театрального общества. Это было замечательно – все люди театра видели, что происходит. Кроме того, мы сценографы, жили своей жизнью, дружили друг с другом, и после каждой такой выставки все вместе шли в ресторан.

– Какая компания собиралась?
– Мамия Малазония, Гоги Гуния, Мураз Мурванидзе, Кока Игнатов, чуть позже – Гоги Месхишвили, Юра Гегешидзе.

– Конкуренции не было?
– Нет, нет. Нам платили так мало, что конкурировать не имело смысла. У нас была насыщенная жизнь, наполненная замечательными событиями и встречами. В Грузии происходило очень много интересного – приезжали знаменитые театральные коллективы, эстрадные и оперные исполнители… И ничего не проходило мимо нас, мы во всем участвовали. В то же советское время у нас очень часто проходили выставки по всему СССР, и мы объездили всю страну.

– Когда вы осознали, что советские времена заканчиваются и строй начинает разваливаться?
– Еще за 10 лет до этих событий я предсказывал, что все это кончится. Потому что я, во-первых, слушал «голоса», во-вторых, читал прессу, которая отрицательно относилась к существующей системе. И у меня даже была присказка – «когда кончится советская власть». Помню, мы с Темо Чхеидзе делали в Чехословакии спектакль «Княжна Мэри». Только-только появился Горбачев. После спектакля собрались все актеры, их интересовало, что у нас происходит. И я сказал: «Совсем скоро все изменится». Так и произошло.

– Как вы выживали потом, в 90-е?
– Сложно. Мы с Юрой Чикваидзе уехали в Америку, пытались что-то сделать по нашей профессии. Но ничего не получилось. Сразу завоевать галереи невозможно. Это молодой бессемейный человек может ждать годами, спать на скамейке в парке и спустя время чего-то добиться. А у меня была семья, пожилая мама, проблемы… Я вернулся в Грузию, а Юра остался в США.

– Чем сейчас заполнена ваша жизнь?
– Я работаю, постоянно пишу. И если мне где-то приходится появляться по необходимости, такое время считаю потерянным. Оформляю спектакли. Из недавних работ – «Буратино» в Грибоедовском, «Маленький принц» в Театре Руставели. В Театральном институте все время делал спектакли для студентов-режиссеров. А еще раньше, когда «Самеули» уже практически перестали существовать, я был главным художником в Театре музыки и драмы, и там тоже делал спектакли. Кроме того, у меня есть работы, которые я сделал для себя, без режиссера. В основном, это Шекспир и Брехт. Уже готовая сценография. И еще – «Принцесса Турандот». Кроме того, я преподаю архитектуру в Академии художеств и сценографию для режиссеров в Театральном институте.

– Как я поняла из нашей беседы, не осталось ни одной сферы, в которой вы бы себя не попробовали. Хотя нет, еще осталось написать книгу воспоминаний.
– Нет, только не это! Писать я не могу. Для меня даже анкету заполнить – целая проблема. Не могу.

– А надиктовать воспоминания?
– Нет. Художники по природе – молчуны.

– Жаль. Ведь я понимаю, что вы рассказали лишь о стотысячной части того, что могли бы вспомнить.
– Да, жизнь сложилась так, что довелось общаться с очень многими интересными людьми. Со многими – дружить. А знаете, почему мы втроем так долго работали вместе? Мы все делали сообща. Деньги всегда делили поровну, несмотря на то, кто что сделал. И никаких конфликтов у нас никогда не было. Кроме того, у нас был огромный круг общения – друзья каждого из нас становились общими друзьями, и в нашу мастерскую всегда приходило очень много людей.

– Не мешали работать?
– Мешали.

– Вы их не выгоняли?
– Не выгоняли. Но нарды, которые лежали в мастерской, сожгли. В прямом смысле слова.

– Так, пожалуй, мне пора закругляться. А то я просижу у вас целый день, и вам придется меня сжечь. Спасибо!
– Спасибо вам. Мне было приятно вспомнить о прожитом…


Нина ШАДУРИ
 
ОТКРЫВАЯ ГРУЗИЮ

https://lh3.googleusercontent.com/XFF6fazLoVXSyj77veQWLYJRvAnKO0yhCTj52Bbh7pR5jDuUKjGIV6sktHs_H6ITMUZgqeS7XZTgKGwZ5kPy3ioHU73oYuyMOl7rWJkB1cfvO0JITL68iCMJW-n2Ei0W3bfflyiTBpzd7pxr4be7Jkt7wZSXQD2niPHUobumuANFKXZ2Xqj4B9G54_Cg1o4c0HnccLqIUujuXpSQMrdgFzaBrbBfkn_qjVdD4hOgD0bkmQKTePEUNODxDAK92A_tWwx9tQt45lb2nj8L_2uXMldbQn4u5wT3BTXbuTeFttC6ZVgvUP3f4gxKH0qhCwEPBXFWQCGoIdnqB7Nr7djdUFWoxcC2BVP32cLtjn83qh24uL1k20tmgllDrOlRXOLyj4--R6iwSQWygpoxDSz3Ubbn9HyNpm7I0D3__yw8sI_fjJdKNhoMP0p8Dxqfb5lhYU1bq2uBUc3iUnjEZURdiKmXQ1NuqyH019xmrZEcTInCh8ru8258M_QlMLxNkMzucHRcSMkznHyjtcpbRqFomZJAFl8IK43uKGXbHK3lS9NpZj9BcrDoNPe7elLuxnC2cY_sjntI0s6Q8YLE7woCbWE9uYxsXGt5ejgMiNJWNuUZ5P53hSVwdgXGotOanr8gG_wudTjQ-WCqOaS58QW_O_HhKbyd1nA=s125-no

Открытия бывают разными. Масштабными и не очень. Мирового уровня и личного плана. Они заставляют чаще биться сердца и испытывать сладостное предвкушение. И почти всегда мы благодарны тем, кто помог нам совершить это открытие. Вот уже несколько лет в Тбилиси работают курсы обучения гидов. Их организатор Наталья Андроникашвили, человек, который умеет вдохновлять, удивлять, любить людей и свою страну.

Наталья по образованию филолог и журналист, многие годы работала по профессии, а в нелегкие 90-е годы сменила множество сфер: от работы в дизайн-студии до преподавания в школе, спектр ее деятельности довольно широк. Но где бы она ни работала, гостей сама возила по Грузии, показывая и рассказывая о стране. Благо, что уже к тому времени многое знала.
Наталья Андроникашвили: Мой отец был архитектором, он сумел мне привить любовь к фортификационным сооружениям, к храмам... К тому же в юности я успела поездить и походить по Грузии с отчимом, он интересовался скалолазанием, увлекался туризмом, знал очень многих горцев. То есть еще в 70-х годах ХХ в. многое увидела в Грузии и познакомилась с интересными людьми, в итоге влюбилась в это дело.
Уже десять лет Наталья занимается туризмом, она сертифицированный винный гид. Умеет собирать единомышленников, людей, увлеченных какой-то идеей. Пять лет назад у нее родилась идея создания курсов для гидов.
Наталья: Не все приходят в эту профессию искусствоведами или архитекторами. А ведь туристов встречаем умных, толковых, заинтересованных, которые говорят на четком техническом языке, используют специальную терминологию. И, бывает, гид «плавает». Дело в том, что в эту профессию часто приходят филологи, преподаватели, гуманитарии. Но нет у них знаний по вину, по архитектуре, по тем же фрескам, плохо разбираются с церковной тематикой.
Наталья каждый год посещает тематические курсы, постоянно занимается самообразованием. Профессия не дает стоять на месте. Именно это и доносит до тех, кто делает первые шаги в туризме.
Наталья: Ни одни курсы не способны выпустить готового специалиста, каждый курс дает определенное направление. Он дает возможность слушателю определиться: вы попали в вашу профессию или нет. Это профессия, которая требует постоянного саморазвития. Вы приходите с каким-то багажом и все равно постоянно должны учиться, если хотите состояться как профессионал, а не просто временно сделать деньги и унести ноги в другую область.
Со временем стало появляться все больше новичков, как правило, людей, уже состоявшихся в другой профессии. Сразу после школы сюда не принимают, у человека должно быть какое-то образование и опыт. Так со временем Наталья поняла еще одно предназначение данных курсов.
Наталья: У нас знакомятся люди, многие потом продолжают дружить. Когда вы новичок в стране, у вас есть дефицит знакомств, важных и нужных связей, а тут вдруг кто-то оказался педиатром, косметологом или швеей. Девочки помогают друг другу. Например, находят работу и поочередно сидят с детьми.
Завязались какие-то связи. И пошла ресоциализация этих людей очень легко, хотя задумка была немного иная – дать новичкам возможность заработать, чем-то себя занять. Получилось так, что на русскоязычных курсах половина – это не местные, а именно люди, которые переехали сюда жить. И я могу похвастаться: что процент тех, кто работает гидами, у нас очень высок.
Есть на этих курсах и бонусная система. Каждый год здесь бесплатно обучают нескольких учеников.
Преподавательский состав просто исключительный. При подборе лекторов главный принцип – влюбленность в профессию, азарт и блеск в глазах. Все преподаватели – не только действующие гиды, но и историки, археологи, учителя. Люди, которые с высшей степенью ответственности относятся к своему труду.
Один из лекторов на курсах – Давид Насаридзе – первый этногид в Грузии и известный тамада. Одежда старых времен и разных слоев населения, оружие, аксессуары... Это не просто его работа, это образ жизни. Обращаясь к слушателям, он подчеркивает: «Грузинское застолье – это психотерапия. Не надо спаивать туристов, нужно преподносить им вино». Такое трепетное отношение к вину, уважительное, почти возвышенное – к гостю – это часть грузинской культуры, немаловажный факт для начинающих гидов.
Почти в каждой лекции есть легенды и сказания, в которых сквозит любовь к стране и гордость за свой народ. Русудан Джапаридзе, историк, член Ассоциации гидов Грузии, начиная свой курс лекций, отметила: «Грузины рождены лидерами. И всегда были отважными воинами... А религия для нас – терзание тела и спасение души...»
Наряду с информационным материалом преподаватели преподносят и профессиональную этику. Георгий Месхи, историк-востоковед, культуролог, германист, описывая маршруты и потаенные уголки страны, отмечает: «Вырабатывайте внутреннюю честность – сначала сами побывайте в каких-то местах, и только потом ведите туда туристов».
Курсы проводятся один раз в год, в осенне-зимний период. Программа довольно насыщенна и предполагает девяносто часов лекций и практики. Это полтора-два месяца. Основные предметы: история, география, введение в профессию. А также затрагиваются вопросы археологии, виноделия и первой медицинской помощи. Изучаются региональные маршруты, пилигрим-туры, этнотуры. Для практических занятий группа с преподавателями выезжают на экскурсии по определенным маршрутам. По истечении обучения каждый сдает экзамен по истории Грузии и зачет – самостоятельно проводит часть экскурсии по Тбилиси. Также дополнительно проходят семинары для действующих гидов по специфическим направлениям: фрески, каноническая иконопись, архитектура.
В итоге слушатели получают сертификат, дающий право организовывать туры и проводить экскурсии.
Корр. Наталья, вы помогаете трудоустроиться?
Наталья: С этим немного тяжело. Мы не туристическая компания. Но мы все время поддерживаем отношения и по возможности помогаем нашим выпускникам. Естественно, мы даем рекомендации, выручаем, когда компании просят добавочного гида. Мы после курсов не расстаемся. Мы радуемся, когда кто-нибудь из наших слушателей вырастает и становится активным и хорошим профессионалом.
Особая гордость организатора – это формирование сообщества заинтересованных историей Грузии людей. Бывшие слушатели кооперируются, начинают вместе выезжать на экскурсии. Они ищут интересные, уникальные места уже не поодиночке, а вместе путешествуют по стране, знакомятся с ней.
Корр. Смогут ли приезжие быть хорошими гидами?
Наталья: Любому человеку, который нанимает гида, нужно живое общение. И то, как вы передаете свои знания, рассказываете – вот что важно. Какими бы нейтральными вы ни старались быть, все равно ваше отношение видно. У приезжих совершенно другой взгляд, а со временем формируются свое отношение к тому или иному процессу, событию в этой стране. И я всегда говорю: не старайтесь копировать нас. Нотки будут другими. Старайтесь сами для себя открывать эту страну, сами думать. Из-за того, что все помешаны на хинкали, не значит, что вы должны их любить. Вы можете любить совершенно иное блюдо. Я больше за то, чтобы каждый открывал себя. В любой стране, не только в Грузии. Когда человек решается куда-то переехать, там обосноваться, наверное, правильно пускать там корни. И как ты собираешься это делать, если не чувствуешь почву? Ты же должен найти то, что тебе там вкусно, комфортно, что дает тебе ощущение радости и безопасности. И потом вы уже рассказываете сквозь эту призму, пропуская через себя. Гостю надо предлагать это так: я тут недавно, открываю для себя эту страну, и вот есть нечто, что я уже здесь полюбила. И это дало мне новые связи, друзей, отношения.
Вы понимаете разницу между этой страной и вашей родиной, откуда приехали. Есть что-то разное, что-то очень схожее. И вот на этих контрастах выстраиваются потом ваши собственные ощущения, вооружившись которыми вы рассказываете об этой стране другому. В какой-то степени приезжим даже легче, чем нам. Если у вас гости с вашей родины, вы лучше понимаете их менталитет. Вы можете, используя знания об их родном крае, сравнивать и правильно подавать информацию о Грузии.

Курсы задумывались на разных языках, проходили семинары на английском, но так получилось, что сейчас самыми популярными и многочисленными стали русскоязычные группы. В этом году за партой наряду с гражданами Грузии сидят люди из постсоветского пространства: из России, Узбекистана, Украины, Прибалтики...
Елена Вежанова родом из Латвии, по образованию филолог. Приехала в Грузию два года назад. Самостоятельно изучала культуру, город Тбилиси, знакомилась с гидами, историками. Практиковалась в туризме, составляла туры, приглашала гостей. Но поняла, что собственной информации не хватает. А также мечтала попасть в среду соратников по духу и стилю жизни.
Корр. Что самое ценное вы приобрели на этих курсах?
Елена: В первую очередь, это люди. Я верю в то, что каждый человек, который встречается нам на пути, – это наш учитель, то есть каждый чему-то тебя учит. Это бесценный опыт – встреча с новыми людьми, с учителями и одногруппниками. Несмотря на то, что мы все очень разные, все очень яркие личности, с которыми приятно общаться.
Ну и конечно, очень много информации, самой различной. Природа, история, факты. Обмен информацией здесь идет постоянно, я думаю, что это самое важное, потому что опираться только на источники в интернете просто невозможно. А здесь помимо того, что тебе дают информацию, ты всегда ее можешь перепроверить, переспросить, написать или кому-то позвонить. Все преподаватели готовы помогать, организовываются выездные туры, что тоже очень ценно. К примеру, пешеходные экскурсии по Тбилиси – это для меня было вообще что-то новое. Мне казалось, что я знала город, а оказалось, что не очень. Опыт бесценный.
Каждая страна имеет глубокую и интересную историю, но история Грузии не похожа на другие страны, в которых я бывала раньше. Я начала больше понимать менталитет грузин, их самих, культуру, и уже вижу себя по-другому в этой стране.
Москвичка Ольга Талалаева, по профессии филолог и специалист по маркетингу. Она переехала в Грузию с четким пониманием того, чем будет заниматься здесь. Ольга владеет русским, английским языками и планирует выучить грузинский.
Ольга: Считаю, что буду отличным гидом. Мне нравится эта страна, и я готова делиться впечатлениями и этой радостью, которую получаю от пребывания здесь со своими соотечественниками и другими иностранцами. То, что я изучаю на курсах, помогает мне, как новому жителю страны, общаться с местным населением, более правильно понимать их, улавливать местный юмор, шутки, принимать и уважать традиции.
Все это дает возможность мне не только развиваться в профессиональной области, но и ассимилироваться в обществе. А также эти знания бесценны для изучения грузинской литературы и просмотра фильмов.
Грузия – это теплая, гостеприимная страна всегда готова, чтобы ее открывали для себя талантливые люди.


Юлия ТУЖИЛКИНА

 
РЕЖИССЕРСКОЕ СЧАСТЬЕ АЛЕКСЕЯ ГЕРМАНА-МЛАДШЕГО

https://lh3.googleusercontent.com/zPrAZdjiBz1yfdBHYFzvPugYMwUHYflcDN6RN1hmYpJFlgFued8044v33AJkygMwJb66xaZkM0qna78U7pM1qqOMkxRXq4Zg6NVmAGnIf2E-ETJ3cppiinFxKrtRPBTsrZCiH5fvhWpYidIxOjl9gtwfhOaqR613hWxI3z21plTTTZl4KPQCeULHHqD_Dd2WcKwy2zAreIKmyosqu-0kxoLvZo2vn-PrGwCTeFJk3N3f3Cyumn_vJZsWay009hkIISQxye5gfDBlrNuyyhpT8WprEvATAhEchqhTOMRb5vJDcuIfyk3Rzkay0Lx3EbeK8GEGooIX6wRy5mIgWOIWI9IXxC2XU41OfF9sflg7t1keQ6sFCiXoJ11nwx2XJFonLeWmbnKcC6ksn7Mp8aItanYA4iJnlG6hr6CpnC_H0B0AXqkg1Pj1W1C6u2rwDoyf7dFlmAo4GeKuuLO99cv4cT33-pBGKDUejKt0NOep0dNSRRs08x_g3pJZpoXA18BLoq0J8RHkklqM3174fReyOEAu43AEkiPn3ZM3gLEkZfRS2_ngj0ALQUQkWotuZk-61Nfqo_riuZ0_yhjfACypQ-ogyZV-EYJcSouLh68BuYJ7qo0s8IM0NIax_rBKltfpBy1fjRihsBe-qr2_-oAwpouaYvBVGWo=s125-no

Собеседник корреспондента «РК» – режиссер интеллектуального кино Алексей Герман-младший. В прошлом году на Берлинском кинофестивале его картина «Довлатов» была отмечена наградой – приз «Серебряный медведь» за выдающиеся достижения в области киноискусства получила художник-постановщик Елена Окопная. Кроме того, фильм завоевал приз независимого жюри газеты Berliner Morgenpost.

– Алексей, что для вас режиссерское счастье?
– Режиссерское счастье – понятие относительное. Сама по себе профессия это не очень предполагает – даже в долгосрочной перспективе. Я мало знаю режиссеров, за редким исключением, которые продолжают развиваться и остаются адекватными в конце жизни. Потому что профессия режиссера сплетена из амбиций, уязвимости и определенной деспотичности… Многие режиссеры оканчивают жизнь людьми малоприятными и мало востребованными. Но если говорить не в общем, а с позиций того возраста, в котором сейчас нахожусь, то я испытываю удовольствие и радость, когда складывается какая-то сцена, когда получается, по моему мнению, фильм. Когда я нахожу талантливых людей и между мной и этими людьми возникает художественная взаимосвязь. И когда то, что я делаю, больше, чем просто работа. Когда в ней есть художественная необходимость и творческое удивление. Потому что режиссура как работа, как ремесло меня не интересует вообще. На мой взгляд, это слишком тяжелый и неприятный способ зарабатывания денег, чтобы в нем было только ремесло. Поэтому, когда возникает ремесло плюс еще что-то художественное, новое и неожиданное, тогда я по-своему, наверное, счастлив. Но счастье это недолгое.

– Недолгое?
– Конечно! Вы сделали один фильм. Успешный, неуспешный – неважно. Допустим, он вам понравился. Но нужно делать следующий фильм, и ты должен начинать все заново. В отличие от многих других я всегда меняю команду. Она у меня обновляется на 70-80 процентов. Не получается надолго сохранить большую команду. Мне скучно, неинтересно! Иногда больше новых людей и меньше тех, с которыми я уже работал, иногда наоборот. Но в принципе я ни за кого не держусь, а если держусь, то за очень ограниченное количество людей. Человек должен предлагать что-то новое, ты должен впускать в себя иные ощущения, мировоззрения. Иначе возникает стагнация. В любом случае, когда ты делаешь новый фильм, все начинается с нуля. Теми усилиями, которые ты тратишь, чтобы снять картину, можно было бы построить достаточно успешный бизнес. Тем не менее два-три года ты что-то делаешь, а потом это заканчивается. И очередная картина, к работе над которой ты приступаешь, – новая история. Это огромный поезд, и не всегда понятно, сдвинется ли он.

– Но новая команда может и подвести – разве это не кот в мешке? А старая уже проверенная, надежная.
– Проверенная команда заставляет тебя существовать в тех же параметрах, что и раньше. И потом, кинематограф все меньше имеет отношение к искусству и все больше – к бизнесу и политике. С каждым годом. Поэтому критерии очень размываются. В 50-80-е годы кинофестивали, более или менее успешные, пытались оперировать профессиональными категориями, находить новые вершины в киноязыке, в искусстве вообще. Сейчас в значительной степени включаются совершенно другие механизмы. Поэтому каждый раз все решается по-новому.

– Почему вы решили обратиться к знаковой фигуре русской советской литературы – писателю Сергею Довлатову?
– Не почему. Мне часто задают этот вопрос, и я не знаю, что ответить. Почему этот писатель, а не тот? Почему писатель, а не, к примеру, летчик? Просто в тот период мы много беседовали с дочерью Довлатова Катей, и мне показалось, что в парадоксальной судьбе писателя есть некая драматургия, контрапункт. К тому же мне был интересен Ленинград начала 70-х, само ощущение города, в котором я вырос, люди того времени. Все сказанное соединилось в личности Довлатова – это в какой-то степени и возвращение в прошлое, и мои размышления. Я подумал, что из этого синтеза может родиться кино.

– И вы довольны тем, что получилось в итоге?
– Наверное. Хотя обычно мне наплевать на мои прежние фильмы. И глубоко безразлично мое прошлое. Мне кажется, бесконечное копание в том, что было сделано, – неправильно. Есть фильм – и хорошо. Пусть живет своей жизнью.

– И вы не пересматриваете свои фильмы?
– Очень редко... Если бы я не был уверен в том, что сделал, то не выпустил бы фильм. Значит, на тот момент картина есть максимальная сумма вложения моих усилий и способностей, того, что мне тогда казалось правильным и неправильным. Фильм не больше, чем я сам. Поэтому картина «Довлатов» и другие мои работы живут своей жизнью. Я даже на фестивали не езжу. Крайне редко.

– Но бывает же, что достигнутый результат превосходит ваши первоначальные ожидания, приобретает неожиданные очертания?
– Бывает по-разному. Случается, что фильм меньше понятен зрителям, чем я предполагал. И оказывается, что я преувеличил образованность публики. Но обычно все примерно так и происходит, как я себе и представлял вначале.

– Сложности в процессе работы над вашей последней картиной «Довлатов» были?
– Съемки любой картины сопряжены со сложностями – где бы это ни снималось: в России, Грузии, Украине, странах Европы. Мы же все равно существуем в пространстве, где всегда не хватает денег, где сложно создавать команду и восстанавливать прежнюю жизнь. Было непросто возвращать эпоху в «Довлатове». Потому что люди стали другими, многие уехали, ушли. Город изменился. В Петербурге стало меньше интеллигенции. Так что сложностей было миллион!

– Вы часто вносите изменения в сценарий в процессе работы над фильмом?
– Во время съемочного дня я часто что-то кардинально меняю, делаю все наоборот. Иногда написанное кажется мне потом умозрительным и пошлым. Или почему-то не складывается. Я как бы развожу сцену по написанному, а получается глупость. То, что хорошо на бумаге, не имеет никакого отношения к кинематографу. Приходится все менять и делать... перпендикулярно!
Могу привести массу примеров! У нас есть сцена, где Довлатов разговаривает с женой. По сценарию, когда писатель возвращался домой, они садились на кровать, с дочкой общались, и мы попытались это сделать. В итоге выяснилось, что это глупость. И мы весь разговор перенесли в коридор коммунальной квартиры. Нам показалось, что так интереснее. Там больше неудобства, неуюта, парадокса, правды и т.д. Была еще сцена, когда герои выпивают на берегу Финского залива. Ее снимали раз, два, три, но она не получалась, выходила все та же глупость и пошлость. И непонятно, почему. В тех временных рамках это невозможно было понять, не хватало сил, и мы перенесли сцену в другое место и вообще переписали сценарий. Финал картины тоже абсолютно отличается от сценария.

– Но подобные изменения, наверное, не касаются концепции картины и образов?
– Это уже, наверное, опасно. Образ, конечно, может немного меняться в процессе работы. Я вообще не верю в замерзшие схемы. Непластичные, западноевропейские. Необходим, конечно, каркас, но все остальное должно как-то жить.

– Хочется вспомнить вашу картину «Бумажный солдат», отмеченную «Серебряным львом» Венецианского кинофестиваля. В ней выведен образ врача Даниила Покровского – на мой взгляд, это «лишний человек» советской эпохи, типичный представитель российской интеллигенции, с ее рефлексией, вечным поиском смысла жизни. Согласны ли вы с таким определением? А сыграл этого русского интеллигента грузин Мераб Нинидзе – и замечательно сыграл! Не парадокс ли?
– Что значит – русский, грузин? Во-первых, большое количество грузин жили, живут в России. И потом, мне кажется, что определенные схожести есть. Мне кажется, важно, кем ты себя чувствуешь. На мой взгляд, русские, грузинские... итальянские и прочие рефлексии вполне похожи. Все судят о русском человеке, хотя никто не знает, что это такое на самом деле. Говорят, русский человек такой, сякой! На самом деле, он разнообразный. И совсем не такой, каким его рисуют за границей. В силу «намешанности», сложности… В природе русского человека много чего присутствует.

– Но изменился ли он? Например, в сравнении с героями 60-х, о которых снята картина «Бумажный солдат»?
– Да ничего принципиально не меняется. Было, возможно, больше идеализма. Но это поколенческая история. Сейчас придет новое поколение – наверное, с новым идеализмом. История пластична, она же и повторяется, и изменяется, и снова повторяется. Иногда анекдотично. Порой прямо по Гоголю. Тем не менее русский человек – большое, сложное, всеобъемлющее понятие, где достаточно много намешано – и хорошего, и нехорошего. Я всегда стараюсь держаться подальше от каких-то формулировок. Потому что в отличие от моих коллег, многие из которых нашли какой-то ответ на этот вопрос о России: нет любви в стране, сплошные несчастья или, напротив, русский человек прекрасен, и лучше него нет на земле людей, – у меня самого нет однозначного определения.

– К примеру, для Достоевского идеалом русского человека был Пушкин.
– Я не Достоевский. Дискуссия почвенников и западников продолжается столетия, шла в XIX, XX, идет в XXI веке, и мне иногда кажется, что и то, и другое – это упрощение и глупость. На самом деле в русском человеке намешано и то, и другое. В этой синергии, в какой-то двойственности и сопоставлении разных начал и есть русский человек, он где-то между ними. Поскольку противоречивая история у страны: Россия не Восток и не Запад. Русский человек не имеет никакого отношения к европейцам. Он похож, но внутренне устроен иначе. Не вижу в этом ничего плохого. Поэтому всегда существует эта линия разлома. Европейцы нас далеко не всегда понимают, и мы их не очень понимаем. Русский человек – сложное понятие. Я в этом плане абсолютно никакой не западник. Потому что не считаю, что англичане или немцы лучше, чем мы. Не уверен также, что все, что они несут в мир, всегда хорошо для других народов.
Возвращаясь к Мерабу Нинидзе, сыгравшему Даниила Покровского. Сначала думали, что наш герой может быть евреем. Хотелось немного нездешнего человека, человека другой нации, культуры, который, возможно, больше, чем русский, вобрал в себя все эти парадоксы и противоречия любви к родине. Мы не нашли еврея – нашли грузина. Очень долго искали и остановились на Мерабе Нинидзе. Он, конечно, особенный актер. Было бы глупо, если бы Мераб притворялся в картине представителем другой национальности. Поэтому переписали сценарий под грузина.

–  Как вы относитесь к критическим оценкам ваших картин?
– Как правило, иронично. Конечно, все переживают, когда пишут глупости. Я не считаю, что чужое мнение должно тебя определять. Ничье. Определяющим должно быть твое собственное мнение. Или мнение твоей семьи. Иногда – твоих друзей. Все остальное для меня не является никаким руководством к действию.

– Вы затронули тему неверного представления о России на Западе. Не объясняется ли имидж страны еще и тем, что в отечественном кино Россия изображается, как правило, в мрачных тонах?
– Не хочу об этом говорить, потому что получится, что я стучу на коллег. У каждого человека своя точка зрения. Достоевский и Чехов тоже не были особенно жизнерадостными. Существуют определенные традиции русской культуры. Россия полна противоречий. Она разная, и соткана далеко не только из городов, в которых пьют.

– Такие фильмы, показывающие Россию исключительно с критической точки зрения, один известный режиссер называет «заказом на вывоз».
– Я так не считаю. Режиссеры стремятся поднимать остросоциальные проблемы современности, имеют на это право. Каждый художник всегда что-то сгущает, это очевидно. Но без сомнения, что ни патриотические фильмы, которые снимаются в России, ни так называемые фестивальные картины не отражают страну в полном объеме. Мой любимый вопрос, который я часто задаю европейцам и на который они не могут ответить: «Скажите, где находятся самые высокие небоскребы в Европе и сколько их?» Собеседник, как правило, начинает теряться. Я говорю: «Десятки! А самые высокие небоскребы – в России, их шесть!» – «Не может быть!». Из моих окон видно самое высокое здание в Европе – Лахта-центр. Довольно быстро построили.
Так что понимание отсутствует. Но, как я уже сказал, не считаю, что кто-то делает заказ. Проблема не в этом. Проблема в том, что в любом случае, нравится нам это или не нравится, представление о России очень клишировано и без кино. И средний англичанин или немец вообще ничего про нас не знает, не понимает и глубоко убежден, что в России только медведи. Хотя если сравнивать Москву с тем же Парижем, то столица России более чистая и в некоторых районах гораздо более спокойная, чем Париж, – больше тишины.

– В фильме «Под электрическим облаками» острое ощущение приближения апокалипсиса. Тоже мрачный взгляд на мир?
– Почему апокалипсис? Я снимал фильм в 2014 году и многое предсказал – в том числе и военную ситуацию. В картине отражена смена эпох. Это новый разлом, новый раскол, передел мира, новая энергия. Это начало долгого противостояния, возвращение в XIX век. Потому что мы все время возвращаемся в ушедшую эпоху. Говорят, XXI век – это нечто совершенно новое, конец истории. И народы будут жить иначе. Не согласен: народы будут жить так, как жили всегда. Просто продолжится медленное сползание к Третьей мировой войне.

– В вашей картине «Гарпастум» тоже показана смена эпох – действие этой исторической драмы происходит в 1914 году. Около 100 лет назад.
– История не закончилась, все будет повторяться.

– Все по спирали?
– В каком-то виде все по спирали. Мы не знаем, что будет через 40, 30, 10 лет. Но возьмем Оттоманскую империю – весь трагизм возвращается на каком-то новом этапе. Или другой пример: как шла столетиями борьба за Украину, так она и продолжается. И будет продолжаться.

– Вернемся, если позволите, к картине «Под электрическими облаками». Не умирает ли, не размывается ли сегодня само понятие «интеллигент» в ожидании трагических событий, когда каждый спасается, как может? Что должно стать фундаментом, способным поддержать человека, чтобы он не потерял разум, чувство собственного достоинства, веру наконец? Простите за пафос.
– Я считаю, что в понятие «интеллигент» входит набор каких-то вещей. Не надо воровать, стучать, нужно вести себя прилично, работать, чтобы осуществить свое призвание – в высшем понимании этого слова. Не надо суетиться, нужно сохранить себя. Интеллигенция всегда будет. Всегда будет некоторое количество людей, которые в любом случае хотят оставаться собой. Наверное, в современном мире, который навязывает определенные модели поведения, стереотипы, модели жизни, которые в определенной степени должны привести к успеху в англо-саксонском понимании этого слова, понятие «интеллигенция» в какой-то степени размывается. Но оно не может надолго размыться. Потому что существуют органические национальные особенности, высокие проявления народа. Все равно это будет возвращаться.
Интеллигенция для нации – это всегда якорь, некий камертон. Поэтому разрушение интеллигенции в любом случае будет вести к разрушению нации. И пока будут сохранены  крупные европейские государства, особенно в Восточной Европе, разные, более националистические, менее националистические – неважно, интеллигенция все равно будет существовать.

– Но как все-таки сохранить себя?
– Лично я стараюсь не делать то, за что мне было бы стыдно. Все остальное меня мало интересует. Просто не хочу никому нравиться. Причем с возрастом это желание становится все более определенным. И поскольку у меня нет цели быть тем, кем я не являюсь, стараюсь совершать поступки, которые считаю оправданными и за которые не стыдно. И где могу, стараюсь делать какие-то вещи безвозмездно. Вот и все.


Инна БЕЗИРГАНОВА

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 15
Понедельник, 16. Декабря 2019