click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Фредерик Бегбедер
Из первых уст

«ТВОРИ, ПРОРОЧЕСТВУЙ, ЛЮБИ!»

https://lh3.googleusercontent.com/Dbdc39DGC6HqDmAz5r2f44coqDlZEgsw8i-A0Uo9C6S9XwCFnzARwTUh3pF-ar5Hgv15WiV_r9Un0opS8AO705xAPHIle5YT93adqkklmwvTeY7kC-q913bhs5RjWS7Zl1t0V-3ldhoV5NzxG-6BpZjulWlpSlBdg1TuVcI_AnJ0aRq7CJS10u1tIkJf_bAoCcQErfPnArJdNE-yFIA0spImAlwVv0Oi10HmIMEzmvoW2Eko6-rWy-hXdJtWYeqIOJKpUtIRbvNtOGzVbXP8enxg8slxIRm4SG4Qil9yh4vs5tTEyIz_dlwO7ZwUn6Hg66zGxGt5bTyiToodQfnke1q4KJJ0G7J-zAbH4l3xeNiJqZW_ftaT1Df6RotYu-CM1-fl1ViFDumZsFektoqce_htoleDbegzthMIJMUnXQV6YbTuIIQpzTmOk-ExJ75ONjw0O56kdRfTAuzTYFlhkkIltn8IlWOiMlg2JALq_pw5QzF8u_z4dUmoiU0jXbMhKnwysylgQ6lyPxMt68g1t9TtAUMnaRjrxreQsgWEEXzPfVezMFKGWVIEKmj8t648CZFlrSimfXddJWIllVWZAfmUfFaM2nE=w125-h110-no

Белорусского поэта Валентину Поликанину – постоянного участника русско-грузинского поэтического фестиваля, проводимого МКПС «Русский клуб», хорошо знают читатели журнала «РК». Знают как оригинального, тонкого лирика, предельно искреннего, открытого в каждом своем слове. Стихи – это ее свободное дыхание, полет души, плод долгих размышлений о сути человеческой, о том, для чего мы приходим в этот мир. Из этих размышлений  и состояний родились и эти строки…

СЕРДЦЕ

Из данных медицинского обследования: «фронтальный разрез сердца показал,  что наружная его стенка представляет собой окружность; межпредсердная и межжелудочковая перегородки вместе с фиброзными кольцами клапанов представляют собой крест…»;                                       
«Больше всего хранимого храни сердце твое» (Притч. 4: 23).

Живем, как будто мы бессмертны:
Дней нераскаянных не счесть.
И все мы носим крест насердный,
Не зная, что у нас он есть.

А сердце ждет желанной встречи
С библейской правдой образов.
Слепой зародыш человечий
Уже имеет этот зов.

Посмотришь: тело онемело,
А сердце хочет говорить...
И даже вне родных пределов
Оно одно умеет жить.

Ему спешить необходимо:
Извечный промысел таков.
В его пространстве проходимом –
Все нервы-импульсы веков.

Считая лет земную данность,
Молитву, слитую с душой,
Оно читает неустанно
На круге малом и большом.

Ему сопутствует Создатель,
Ведь сердце, равное уму,
Своим познаньем благодати
Питает истину саму.

Советчик, исповедник, лекарь,
Добро в себе не истреби.
Будь сильным, сердце человека,
Твори, пророчествуй, люби!

Заглянем в творческую лабораторию Поэта.

– Что такое стихи?
– Это попытка разобраться в себе, что-то улучшить в своей жизни, исправить ошибки, покаяться, увидеть цель, смысл жизни. Поэтическое откровение – это начало самоисцеления, стремление найти точку опоры, равновесие в беспорядочности мира, в хаосе явлений. Стихи – это еще и попытка что-то улучшить в жизни всеобщей.

– Когда пришли первые рифмы?
– В пять лет. Потом было тихое созерцание и задумчивое внутреннее размышление. В школьном возрасте писала стихи. Помню, зимой на даче уходила поговорить с ручьем. Весь лес был в снегу – молчаливый, и только один ручей говорил со мной. Впечатление было тихое, но глубокое.

– Что для вас самое важное в жизни?
– Жить, зная, для чего живешь.

– Каков ваш главный жизненный принцип?  
– Не люблю, когда на меня давят, насаждают свою волю. Я должна сама дойти до понимания явления.

– Кто из писателей, поэтов повлиял на ваше становление как литератора?
– Пушкин, Чехов, Достоевский, Арсений Тарковский, Евгений Евтушенко, Булат Окуджава, Геннадий Русаков. Из зарубежных – Бальзак.

– Любимое произведение?
– В разное время – разные. Но любимыми остаются «Евгений Онегин» Пушкина и повесть «Черный монах» Чехова.  

– Что для вас самое интересное в мире?
– Сама жизнь, ее повороты, круги, дороги, ее судьбоносные «дорожные указатели», опорные пункты для души, станции назначения… Интересны люди, их мысли, чувства, разочарования, надежды, творчество. А самое интересное – глубина мыслей и чувств людей, достигших святости.

– Ваше творческое кредо?  
– Глубина чувств, лиризм, жизненные впечатления – при полете фантазии, воображения. Для меня важно чувствовать остро, ярко, ощущая пульс времени; не вымучивать стихи, а дожидаться особого момента, когда кажется, что наступает творческое прозрение, нисходит вдохновение.

– Главенствующая тема в вашем творчестве?  
– Всматривание в мир, запись кардиограммы жизни… Но мне свойственна не публицистичность описания, а некая вневременная отстраненность и обобщение прочувствованного.

– Как рождаются ваши стихи?
– Стихи обычно прилетают «стаей», как птицы, пишутся циклами – после большой паузы, во время которой происходит накапливание творческой энергии, мыслей, ощущений… Раньше писала по ночам, теперь в разное время, когда стихи «нахлынут»… Но больше всего стихи любят мой дачный участок в четыре сотки; дом, где в окна стучатся ветки яблони и стоит старый деревянный стол.

– Что больше всего цените в стихах?  
– Поэзия интересна нестандартностью художественных образов, глубиной мыслей, чувств и музыкальностью. У Николая Заболоцкого есть такие строки: «Откройся, мысль! / Стань музыкою, слово, / Ударь в сердца, / Чтоб мир торжествовал…»  Очень точное описание… Я люблю классичность формы, естественность стихов, их эмоциональную насыщенность и яркую метафоричность.

– Какие средства художественной изобразительности используете в своем творчестве?  
– Когда пишу, об этом не думаю. Это врожденное, свойственное творческому мышлению. Конечно, филологическое образование мне дало знания о тропах, их использовании в поэзии, но это происходит само собой, потому что мыслю образами, одухотворяю и оживляю природу, все окружающее. Кстати, в минской гимназии №15 под руководством Галины Станиславовны Кулешовой учащиеся основательно исследовали мои стихи, написав шесть научных работ по художественным особенностям моего творчества. Они нашли, что в стихах много метафор, сравнений, олицетворений, эпитетов, метонимий, окказионализмов, афоризмов; нашли цветопись и музыкальность. И эти исследования продолжаются.

– Какие формы используете в поэзии? К каким жанрам обращаетесь?
– Есть сюжетные стихи, поэтические раздумья, лирические описания, философские размышления, циклы стихов, поэмы. Все жанры представлены в моей юбилейной книге «Не сдавайся времени, душа!» Там есть стихотворения, поэмы, рассказы, миниатюры, эссе, лирические очерки, творческие портреты, литературные зарисовки, переводы.

– Ведете ли дневники, записные книжки? Есть ли черновики?
– Веду дневник, но записи делаю редко, в особых случаях. Черновиков много, причем люблю писать в них карандашом (у меня черновики в прямом смысле – черные: много зачеркнуто, исправлено, когда после написания стихотворения начинается работа над словом, уточнение, поиск наиболее точного слова).  

– Миссия поэзии, на ваш взгляд?
– Расскажу одну мистическую историю. Мне иногда снятся сны, которые сбываются. В 2008 году увидела очень необычный сон. Толпа людей, стоящих плотно друг к другу. Среди них – моя мама, знакомые, которых уже нет на этом свете… Они подносят мне большую книгу, наподобие церковной Библии, в металлической оправе, обитую красным бархатом… Все строчки в книге написаны кровью… Мне говорят: «Ты должна знать, читай: «Поэзия – день сороковой истории». Читаю – и просыпаюсь, но сон такой яркий, что не забыть… Утром пытаюсь расшифровать эти слова и понимаю, что на сороковой день душа полностью покидает земные пределы… Фраза становится краткой и ясной: «Поэзия – душа истории». Эти слова я взяла в эпиграф к книге «За плотью слов»… Однажды в праздник Вознесения Господня мне открылись новые смыслы приснившейся фразы «Поэзия – день сороковой истории»: на сороковой день свершились многие великие подвиги (пророк Моисей постился сорок дней и ночей; Иисус Христос сорок дней и ночей провел в пустыне и поборол дьявола и т.д.), значит, «Поэзия – великий подвиг истории». На сороковой день (по Закону Моисееву) всех младенцев приносили в храм крестить, значит, «Поэзия – крещение истории». На сороковой день случилось Вознесение Господне, значит, «Поэзия – вознесение истории» (в ней – высота жизни, событий, явлений).  Господь вознесся на небо, значит, «Поэзия – небо истории» (ее духовность). Небо в данном случае – не космос, а Царство Божие, значит, в высшем своем смысле, «Поэзия – Царство Божие истории»! Вот она – дорога к первозданной поэзии – Библии!
Царство Божие – это царство добра, любви и вечной истины, значит, «Поэзия – добро, любовь и вечная истина истории». Вот вам и ответ на вопрос, к чему призвана поэзия. Она должна нести свет в людские души. А если в душах есть свет, жизнь будет продолжаться.

Да, слово может быть удачей,
Когда оно – духовный труд.
Но слово бедствует и плачет,
Когда его не берегут.
Оно растрачивает силы
В работе низкой и пустой,
Но снова хочет быть красивым
И исцелиться высотой.


Инна БЕЗИРГАНОВА

 
Павел Деревянко: «ХОЧУ БЫТЬ ЧЕСТНЫМ С СОБОЙ!»

https://lh3.googleusercontent.com/keGyoFhamkUPgpWD3UfOhRvF_6FmdyaOHK0vc2B5eXAVX5E0aHBl0ztDS8V0bY42j9hcZ4wYqAz_5uvRNuLeLx3tGGw2OLmAjrmwguVVqhtSoMNFbXIiAhyq2OBPRfNxRFRiAjoBYb8EdPO6eRqgfvMbpuAKafxZp-3cfnLfvgtsR2GgA-ZxziBEXwvBz34Mrv81kmzICYRr4EKWUW2qBIW3f5z7SY6Y7zX_ANl4G0o4gSMNbb0jPH0-wzq8jcbcwp3oVFLbuSacvyn2BMQT9YsZaXY7nb0ydCH2kKbAZLRuYOnD4U7F0RbOykU1dVQZg3ZYf5hpkukhceVW4LEjmTD12MmWBORukxfi8wi0tw4wzMXfctW_TW0OZZ-t3tMx9zJid0LNxGmCCAT0kon1Hj-U569WRrG909WkDIzjjxSjt68KMooUmXGcRJJd-klS9uxP32p-UmfesdbZJ6Ba3tnMy860Xg0RPWdezNi7w5Ht7ncJg0FO1Dz-JYTDByYog_y-ZgxX2A3MQDxFoLjE5QwukaFBiA807eZfiM51aUP7VCtT_wI-NKi_BgL-XIh_FpzN=s125-no

Павел Деревянко – один из наиболее ярких и необычных российских актеров, одинаково интересный как в своих театральных работах, так и в кино. Каждая его роль – это объем и глубина, это острый рисунок и парадоксальный ракурс. Тбилисцам посчастливилось увидеть Павла Деревянко в спектакле Андрона Кончаловского «Три сестры», представленного в рамках Тбилисского международного театрального фестиваля. Вскоре на телеэкран выходят очередные серии гротескового детектива «Обратная сторона Луны», в котором артист исполнил роль капитана милиции.   
– Павел, часто возникает ощущение, что ваши странные герои существуют на грани реального и ирреального миров... Как вы сами считаете, откуда это?
– Вообще в профессии мне просто повезло. Хотя ничего не бывает просто так. Мне интересна сложная жизнь, сложносочиненные персонажи, человек вообще. Сам я, как говорят, из «простых». Но стараясь оставаться простым, я приобретал мудрость, какие-то качества, которые могли бы отразиться на сцене или экране. Как какой-то интеллектуальный, духовный багаж. Как бэкграунд, второй план. Так я и двигался – к простоте-непростоте. На самом деле, хочется оставаться простым. Не забывать, кто ты есть, откуда взялся, откуда «ноги растут». Не отрываться от земли и в то же время развиваться. Я стал больше понимать и чувствовать человека. Но четкого ответа на вопрос – как это все происходило, каким образом у меня проявились эти качества – у меня нет. Я ведь обычный, ничего из себя не представляющий человек. Но если ты хочешь развиваться, если у тебя огромные амбиции – а они у меня есть, я очень много хочу сделать, – то, безусловно, ты не можешь не приобретать каких-то новых качеств, ощущений, не чувствовать других людей и себя самого. Самая лучшая черта, которая мне нравится в самом себе, – это, прежде всего, чистота. Во мне дерьма нет, извините. И  люди это чувствуют. Как будто мы знакомы уже давным-давно. И никак не может этому поверить. Ты сейчас смотришь на меня и думаешь: так и есть! Так что расслабься, ни о чем не думай, и все будет хорошо. Вот эти выстроенные стеночки, лед – все это лишнее. Если мы общаемся и нам интересно, то больше ничего и не нужно. Вот такие у меня особенности. Это было и раньше во мне. Очень много Чехов мне дал в интепретации режиссера Андрона Сергеевича Кончаловского. Это я понял, когда несколько лет назад мы выпустили «Трех сестер» и я вдруг осознал, что изменился. Я понял, что все мы грешные, все мы непростые и все мы слабые. Каждый из нас... И я прощаю человеку его слабости, комплексы, маски. Стараюсь просто не обращать на это внимание. Потому что знаю: во мне самом есть эти слабости, комплексы и недостатки... возможно, другие. Я не хуже и не лучше. Все мы в этом смысле одинаковые. С помощью масок или... странностей это сделать невозможно: мы от себя отдаляемся. Я это давно, наверное, понял. Словом, моя задача – прийти к себе. Ведь на самом деле я просто хочу быть счастливым – вот и все. И хочу развиваться дальше.
– А что нового вы открыли в самом себе в последнее время?  
– Осознаю опять-таки свои слабости. Пытаюсь с ними жить. Ничего нового я про себя не узнал, потому что для этого нужны какие-то испытания, новые обстоятельства жизни, которые заставят тебя как-то поступать, действовать. Таких обстоятельств не было.
– Но ведь каждая новая роль – это тоже испытание  и тоже новое обстоятельство.
– Мне интересен человек во всех своих проявлениях, я изучаю все тонкости, технику жизни, технику поведения человека. Хочу алгеброй гармонию поверить. Из чего она состоит? Вот это я и пытаюсь развивать в себе. А через это у меня и получаются персонажи разные. Я в себе чувствую  все эти начала – и плохое, и хорошее, и божественное,  и ужасное. Я давно все это в себе увидел и  уже давно пытаюсь быть честным с собой. Так у меня и получается. Вот с этой честностью и живу. И она мне помогает. Это основное правило, которое я задал себе, как вектор жизненного поведения, еще учась в институте – в 1997-98 гг., я  понял, как мне жить и развиваться дальше. С тех пор ничего не изменилось, к счастью, я никуда не ушел слишком в сторону. Человек слаб, как мы знаем, а вокруг творческого человека много соблазнов и страстей, которые уводят от цели.  Я понимал уже тогда, что правда где-то посередине. И это место – посередине – самое близкое к объективности. Но чтобы держаться центра, нужно узнать, так сказать, края. Я их узнавал и познавал, и узнаю до сих пор. Но у меня есть ангел-хранитель, который уже окреп и сидит у меня на плече. Он мне помогал и сейчас помогает, и я его не подводил и не подвожу.
– Значит, познавая, как вы говорите, края, вы не слишком сильно отклонялись от курса?
– Не слишком сильно отклонялся, не запудривал себе мозги. Слава богу, у меня не было невероятных звездных взлетов. Конечно, твое эго хочет, чтобы было все и сразу.  К примеру, в фильме «Девятая рота» я должен был играть одну из главных ролей  вместо Алексея Чадова. Все шло к этому, но...
– Расскажите, пожалуйста,  о годах учебы в театральном. Это был трудный для вас период?
– На первом курсе я был самым худшим, меня вообще никто не воспринимал всерьез. Я не знаю, как меня не выгнали. Конечно, я ничего из себя не представлял. Чуть-чуть обаятельный простачок, откровенный – таким и остался до сих пор. То, что я очень берегу в себе. Я много приобретаю, но это самое ценное. То, что раньше считал своей слабостью, – мягкий характер, например, – позднее я стал осознавать  как мое оружие, мою громадную силу. Это – природные качества.
– А у вас действительно мягкий характер?
– Да. Повторяю, слава Богу, что у меня не было больших взлетов и падений. Никто меня не предавал, я не терял близких и не очерствел. Доверял и продолжаю доверять людям. Правда, не так, как раньше. Отдавая себе отчет во многих вещах, которые со мной и рядом со мной происходят.  
– То есть, вы смотрите немного со стороны на то, что с вами происходит?  
– Это абсолютно точно. Я понимал, что объективность – это не только моя правда. Как минимум, есть еще другая правда – твоего оппонента. А ведь может быть еще какая-то третья, четвертая... правда. Актер Михаил Чехов писал, что когда он существует в образе Ричарда III, то кричит, безумствует, плачет, но в это же время  наблюдает себя со стороны. И у меня так же сейчас. Находясь в определенной ситуации, могу видеть все со стороны. Это дает мне очень-очень много. Не веду какой-то спор, не кричу: «Я прав!» Потому что знаю: все это быссмысленно и бесполезно! Каждый прав по-своему. Это и есть стремление к объективности. Вначале многое было у меня в зачатке, а позднее я смог это в себе развить.
– Какие роли помогли вам почувствовать, осознать себя актером?
– Огромную роль в моей жизни сыграло везение. Мне очень сильно везло на хороших людей, друзей. Вокруг меня всегда были интересные личности,  я до сих пор их встречаю, и это счастье. Хорошие режиссеры, хорошие роли. Последние пять-шесть лет практически каждая моя работа на вырост. Вот сыграл Астрова в «Дяде Ване», Тузенбаха – в «Трех сестрах». Я знал, что не смогу сделать барона как такового. Ну какой я к черту барон? Но получилось, по-моему,  неплохо... Хотя  по рождению я из рабоче-крестьянской семьи. К сожалению,  не много читал, и у меня есть серьезные пробелы в образовании.
– А сейчас много читаете, стараетесь наверстать упущенное?
– Читаю, но не так много, как хотелось бы. Мне не хватает времени. Есть какие-то привычки. Это ужасно, по этому поводу я комплексую. Но что есть – то есть. Что касается роли, которая помогла мне почувствовать себя актером, то могу назвать «Обратную сторону Луны» – сериал, идущий по Первому каналу Российского телевидения. Я играю опера, который гоняется за маньяком. Его сбивает машина, он попадает в 1979 год, в тело своего отца, тоже опера, проживает его жизнь, в настоящем находясь в коме. В итоге сходит с ума. Тяжелейшая работа – она «весит» для меня несколько тонн. Каким способом показать, как человек сходит с ума? Вроде бы мне этого удалось добиться...
– На мой взгяд, фантастический реализм – способ, природа вашего актерского существования. Вы согласны с таким определением?  
– Фантастический реализм? Это прекрасно. Но сначала реализм – это первый план, а потом уже прочитывается «фантастический». Самое интересное для меня в профессии – быть органичным, как природа. Как вода, как трава. Чтобы не было никаких вещей, за которые цепляется глаз. У нас, актеров, это преобладает – когда ты видишь зазоры между актером и ролью. Умозрительно можешь что-то представлять, но нет целостного впечатления. Наши образчики – старые, прекрасные, гениальные звезды советского времени. Веришь абсолютно всему. Как сейчас – голливудские звезды. Смотришь историю – и сопереживаешь актеру, актерам. Реализм фантастический? Не знаю. Но я к этому стремлюсь. Как я могу сформулировать то, чего добиваюсь? Это когда люди смотрят магию и не могут в это поверить, и ни о чем другом не могут думать. Вот это мне очень интересно – взять и украсть внимание у зрителей. Что это значит? Реализм, без швов, плюс какой-то... «фантастический» объем.
– Вы сказали, что у вас очень большие амбиции. В чем они заключаются?
– В чем заключаются амбиции? Раствориться в воздухе – как солнце. Чем я больше развиваюсь, тем больше понимаю, что нет предела совершенству. Если вы у меня спросите, что бы я хотел сыграть, что самое сложное? Божественную суть передать – вот что! Потому что ее невозможно сыграть. Ты должен ею быть. Магия должна быть.
– А вы, обладая качествами психологического воздействия, иногда не пользуетесь этим в общении с людьми?
– Ну, конечно, пользуюсь. Есть одно качество, которое я в себе развил: человеку, который только знакомится со мной, кажется, что мы общаемся уже много-много лет. Конечно, я этим пользуюсь. Но не по-плохому.
– В фильме «Великая», сравнительно недавно показанном по телевидению, вы сыграли Петра III.  Это личность, во многом неразгаданная. Чем вам была интересна эта роль?
– Мне очень-очень понравилось сниматься в этой картине. Просто с точки зрения профессии. Он был немец, и мне нужно было проделать очень большую работу, чтобы это сыграть. Хорошо, что у меня есть Тузенбах, который положил начало моему легкому существованию в роли.
– Тузенбах – тоже немец...
– Кстати, да. Для роли Петра III я долгое время изучал немецкий акцент, взял несколько уроков игры  на скрипке. Это была тяжелая работа. Прежде всего, для режиссера. Потому что это сложносочиненная история. В фильме Екатерину сыграла Юлия Снигирь. Я понимал, насколько ей сложно. Что я могу сказать о Петре? Меня очень вдохновила его история. И вдохновило наше совместное творчество с режиссером картины Игорем Зайцевым. В сценарии мой герой был выписан как антипод Екатерины Великой. То есть, идиот, болван, пьяница. Игорю Зайцеву это не нравилось, и он мою роль немного переписал. Но в целом все оставалось по-прежнему. И когда мы приступили к  работе, Игорь снимал так, как мог: насколько я вдохновляюсь сам и вдохновляю его. И акценты потихоньку смещались. Из полного дурака и ничтожества Петр III стал даже интересным человеком, каким он отчасти и был на самом деле. За полгода своего правления он выпустил 170 манифестов, законов, многие из которых опережали свое время.
– Ваш творческий взлет связан с именем театрального режиссера Нины Чусовой. Расскажите об этом.
– К Нине, к моей однокурснице,  я испытываю острое чувство благодарности. Я считаю, что она сделала меня. Грубо говоря, из простого провинциального парнишки, каким я был в 20 лет, но с сознанием четырнадцатилетнего, она сделала абсолютного актера-неврастеника. И она определила путь моего развития. Как Бог положил.
– Крестная мама?
– Да, абсолютно, и я ей безумно благодарен. А я крестный ее среднего сыночка – у нее трое детей.
– Иногда Нину Чусову обвиняют в поверхностности.
– Никто из нас не идеален. А мне интересен феномен бабочки. Почему некоторые люди очень быстро исписываются? Музыканты, режиссеры, актеры? А кто-то через всю жизнь проносит свой талант, он у них трансформируется, но не исчезает, не притупляется, не делается банальным. Мне вот это безумно интересно! Как оставаться адекватным по отношению к себе, своему времени, пространству, другим людям? Я это тоже изучаю.
– Не боитесь в какой-то момент стать невостребованным?
– Пока до этого далеко. Я  не вижу над собой потолка  и  честен с собой. Каждая моя очередная  роль – это нечто новое.
– Значит, вы можете практически все?
– Это нескромно говорить о себе, но я чувствую в себе силы огромные. Чувствую, что могу очень много сделать. Хочу сыграть в  комедии – любой. Эксцентричной, физиологической, с тонким юмором. Я все это чувствую. Я чувствую жанр. Последние пару лет я стал чувствовать жанр. Это какая-то фантастика, когда ты понимаешь, что свою профессию держишь в руках. Я себя считаю большим пультом с множеством кнопок. Есть режиссеры, которым я доверяю. Говорю: «Дорогой мой человек, у тебя в руках палитра. Давай, я тебе верю, мы сейчас сможем сделать потрясающие вещи!»  Первый раз я это сказал Валерию Петровичу Тодоровскому: «У тебя в руках суперинструмент!» В его фильме «Оттепель» тоже новая для меня работа – очень сложно было попасть в жанр «на грани».
– Часто отказываетесь от ролей?
– Конечно. Хотя могу 555 дней в году работать.


Инна БЕЗИРГАНОВА

 
«ИСПИВШИЙ ТЕРЕКА И ГЛОТНУВШИЙ ВОД АТЛАНТИКИ»

https://lh3.googleusercontent.com/6gPEeFGOT3ILFbz2Y5qM3kttul2DspAIM_KQnTJybSIxesfpbXhBsvk7fMOEDIZ3YGLqqQ5rzcWm5X8Mh1yPv316xQxSJ7eUuaOwGzFzdUnszHzzy4j3PKYEJnP0arZBG7Sef4Pl7tt9RQqqIEyIJqWsD5s9pNNaOnMevzE2p8tCCcsD9PhnPX-MTpXb4Z5FawsCxbQiN4rPLHyUSGXsP7mBOeAIQa5_v4IkFzCcIfaIBmeRpT7_tTy8NsAM78_KimhQHBS3veLqIPzNVad8dBGuECf1uXFAArU3Eo0Q_H6LkXVzAPWZJGNGqCnfcebM677zsXPfs87ztIe2XZO6xPzqsHPyMrzWeQUBILGBNqbYZS6rzug3JFPUVJ5cvcKbV3m1nBcJegdCYHYjr5WqYW-_Pr2yLZKuphXFOBLPygUqpAMlneW3du53m2Itkpw_N0xiy4IoelNyJ-tdkDdcqJFMtp7qm1ortf4PXicuVJpLNGz5eZqmZ1y640JXbKFunXKb7iIXE3hLHXVnHBYlLpBQhTpG41LpQnj9eeb07DntVCAcIvU-WHnJ6uo8An3qBBBh=s125-no

Он не любит говорить о текущей ситуации в политике, хотя долгое время был частью ее (с 1992 года – главный советник президента Шеварднадзе в вопросах международных отношений, с марта 2005 – пресс-спикер президента Грузии Михаила Саакашвили). Но увлеченно рассказывает об истории политики, моделях государства, о знаковых 60-х, перевернувших мир. Дело тут, конечно, не только в его интереснейшей биографии, где переплетаются имена Сталина, английской королевы Елизаветы II, президентов Джорджа Буша старшего и младшего, и многих других. Есть в Геле Чарквиани (пора открыть имя моего героя) харизма стоика. Человека, который идет по выбранному им пути с гордо поднятой головой. Несмотря ни на какие удары судьбы. Тот же мальчишеский огонь в глазах, страстный интерес к жизни. Самое личное он доверяет своей музыке и книгам. Современен, близок и понятен молодежи, еще и как отец «Мепе» (Ираклия Чарквиани).
– Батоно Гела, из ваших уст молодежь готова слушать даже про советскую действительность, с которой незнакома и относится с отторжением.
– Я и сам не испытываю ностальгии по прошлым временам. Но историю нужно знать, чтобы понимать, каким путем идти, чтобы выбрать правильные ориентиры. Я отсек гораздо больший отрезок истории, чем эти молодые люди. Прочувствовал лично, как что-то зарождается и развивается. Это совсем не то же, что об этом прочитать. В детстве и мне казалось, что начало XX века – это невероятно далеко. Так и для молодых имена Брежнева или Хрущева нечто неизвестное, покрытое архивной пылью… Если ты говоришь с аудиторией, то нужно иметь какие-то преимущества. Мое преимущество – возраст. Так что встречи раз в месяц полезны, многое могу рассказать.
Моя жизнь охватила многие периоды, начиная с позднего сталинского. Отец Кандид Чарквиани 14 лет занимал пост первого секретаря ЦК Грузии (1938-1952). Когда мне исполнилось 13, мы уехали из Тбилиси – отца освободили с работы. Формулировки имели значение и были в те времена исключительно важны, потому что отличались своими последствиями. Скажем, если «снимали» с должности, то заканчивалось все печально: исключали из партии, сажали в тюрьму, и, возможно, расстреливали. «Освобождение» с работы имело более благоприятный исход, хотя, случалось, и после него сажали.
Мой отец гордился тремя достижениями. Первое – город Рустави. Разговор о металлургическом заводе поднимался не раз. Но Сталин считал, что его нужно строить в Тбилиси, с ним соглашался Берия. Это позволяло избежать лишних трат, сэкономить на строительстве новых домов. Отец сопротивлялся, понимая, что столицу ждет экологическая катастрофа. Сложная дипломатия с Кремлем все-таки имела результат: отец протащил свое предложение – построили новый город с металлургическим комбинатом.
Достижение второе – Тбилисский метрополитен. Тбилиси не мог еще называться большим городом – население не достигало миллиона. Тем не менее его расположение – длинный город, основанный в ущелье, требовало метро. В 1951 году Сталин приехал в Ликани. Попросил отца познакомить его с членами бюро ЦК. Отец выполнил просьбу – собрал их во дворце. Сталин спросил: «Какие будут вопросы?». Отец воспользовался моментом и сказал про метро, привел аргументы, почему оно необходимо. Генсек задумался, на него было устремлено  множество взглядов. Потом вышел в другую комнату – поразмыслить в одиночестве. Его известная манера. Когда вернулся, кивнул – «хорошо». Обещание генсек выполнил, но отец подозревал, что в глубине души Сталин не простил ему давления, счел некорректной форму подачи мысли (без предварительного согласования). Этот эпизод подпортил их отношения. Но зато Тбилиси получил метро!
4 ноября 1951 года у столицы появилось Тбилисское море. Три горько-соленых озера, совершенно белых, непригодных для плавания и ирригации, затопили водами Иори. Я помню тот момент всеобщего ликования, с какой радостью народ вбежал в воду. И я, мальчишка, чувствовал себя на седьмом небе. Но отец был без настроения, задумчив. За два или три дня до события ему позвонил Сталин и закончил разговор предупреждением: «Худо будет, товарищ Чарквиани», – и бросил трубку.
Тогда открыли т.н. «мингрельское дело». Из-за карьеристских устремлений некоторых местных партийных руководителей попали в опалу многие представители региона Самегрело. Людей арестовывали без всяких оснований. Отца обвинили в невнимательности к происходящему вокруг и освободили с работы.
Отец многое успел сделать: при нем основали Академию наук Грузии, открыли парк Ваке. В Советском Союзе власть первого лица республики практически не знала ограничений, он оставался подотчетным лишь Москве. Каждое воскресенье мы ходили смотреть, как растет парк. Много позже я водил туда своих детей. Очень люблю это место, так же, как и все наследие отца – тбилисскую подземку, Рустави…
– Ваша книга «Интервью с отцом» не только состоялась, но и превратилась в бестселлер. Но она долго ждала своего часа, верно? Фактически материал был собран с расчетом, что его напечатают в лучшие, демократические времена.
– Большое счастье, что сегодня мы живем без ограничений. Я совершенно свободно могу издавать книги, газету свою выпустить. То ли дело прежде. Когда работал в Обществе дружбы с зарубежными странами, мы даже пригласительные не могли напечатать без визы главлита. Мне дурно, когда люди ностальгируют по Союзу. Ведь с вами не диссидент говорит, а сын первого секретаря ЦК. Мне можно верить.
Так вот, когда отец перешагнул 80-летний рубеж, я сообразил, что нужно сберечь его уникальный опыт. По сути, никто из грузин не общался так интенсивно и в течение столь длительного времени со Сталиным. По крайней мере, тех большевиков, которые контактировали со Сталиным до отца, убрали в 30-е годы. Берия расстреляли в 1953 году, он ничего не успел сказать. Один год должность секретаря ЦК при Сталине занимал Мгеладзе. Он тоже издал книгу.
Я хорошо подготовился к интервью, составил большой список вопросов. Отец лежал в больнице, наша беседа длилась пять или шесть часов, сделал аудио и видеозапись.
Несколько лет назад ко мне обратились из издательства «Интеллект» – нет ли каких-нибудь интересных материалов? Так родилась книга «Интервью с отцом». Недавно вышло в свет третье издание. «Интервью с отцом» также напечатали в Италии, на итальянском. У иностранной версии другое название – «Грузинское измерение Сталина».
– Это было приятное ощущение для вас, мальчишки, что папа может все? Как вы ощущали себя в этой среде?
– Я себя помню с двух лет. Конечно, мы жили привилегированной жизнью, не знали нужды. Это испытание, когда тебя холят и лелеют, выполняют все капризы. Но мама воспитывала нас, как обычных детей, внушая, что материальные блага преходящи, что жизнь лестница – сегодня ты наверху, завтра – внизу, и нужно надеяться только на свои знания и умения. Одно обстоятельство меня нервировало. Любому ребенку хочется свободы. За мной же постоянно ходила охрана. Когда за тобой глаз да глаз, начинаешь чего-то бессознательно бояться. Чувствуешь себя объектом охоты, что ли.
– Школу вы окончили в Москве. В книге «Нагерала» есть забавные истории из того периода.
– Так как я перевелся из грузинской школы (к слову, учился вместе с Гамсахурдиа и Костава), мне нужно было подтянуть русский язык. Первый же диктант выявил мои знания. Я даже не сомневался, что написал его вполне прилично. Называют двоечников – меня среди них нет, троечников – опять нет, хорошистов – не слышу своей фамилии. Я внутренне ликую, вот вам и грузин. Среди отличников меня тоже не оказалось. Меня и Белоусова объявили отдельно, как эксклюзивных единичников: у меня 13 ошибок, у него 14. Мама пригласила ко мне учительницу Алевтину Петровну, и за три месяца я исправился.
Московская школа №56 отличалась строгими порядками. В комсомол меня не приняли, дав нелицеприятную характеристику: «играет джаз, рисует голых баб». Я действительно увлекался джазом и рисованием. Сделал копию «Спящей Венеры» Джорджоне, нагой и прекрасной. Позже, уже в ГПИ я вступил в комсомол.
Я привык, что в Москве мою фамилию произносили как Чирквиани (из-за безударной гласной). Одноклассники и друзья звали коротко – Чиркой. Совсем недавно не стало Саши Верескова, моего друга детства. Сколько всего мы вместе сочиняли. Однажды написали стих для стенгазеты. Учитель математики Николай Филиппович пришел от него в ужас, мы употребили слово «декадентский». Чревато, знаете ли. Вот так все усложняли в Союзе. Мы же от души развлекались. «День лучезарный над миром восстал,/ Свет разливается резкий,/ Радуйтесь дети, вам космос прислал,/ Синий привет декадентский!».
Если бы мы имели несчастье продолжать жить при советском строе, я бы не смог издать ни одной своей книги. Я пять лет жил в России, столько же в Англии, учился в Америке. То есть, у меня есть опыт проживания в разной среде. Я испивший Терека, глотнувший вод Атлантики. И я уверяю, у нас сейчас трудный строй, но его нужно принимать, как горькое лекарство.
– Стерпится – слюбится?
– Капитализм невозможно любить и обожать. Еще Черчилль сказал, что либеральная демократия – это довольно плохо, но все же лучше, чем все остальное. Считаю, что Грузия должна идти европейским путем. Мы очень продвинулись в сравнении с постсоветскими государствами. У нас наибольший политический опыт. Не считая прибалтов, конечно. Они – члены Евросоюза. В Грузии много трудностей, коллизий, но обычно это помогает подниматься. Если брать макроэкономические показатели, мы не входим в число передовых государств. Нужно еще серьезно расти экономически. Это придет нескоро, необходимо много трудов и усилий. Но другого выхода у нас нет. Мы уже сформировались как демократическое государство, народ привык к свободе.
– Вы называете себя умеренным либералом. Когда произошло становление взглядов?
– В американский период. Я проходил стажировку в Мичиганском университете в 60-е годы. Высшая точка молодежной революции в США, студенческие выступления. Все, о чем мы говорим сейчас – о гендерных вопросах, расовой несправедливости, проблемах и правах сексуальных меньшинств, перевернули 60-е. До этого мир был другим.
Мы много дискутировали на разные темы. Серьезнейшую проблему для Америки тогда представляла расовая дискриминация. Но уже началось сопротивление – многотысячные марши протеста Мартина Лютера Кинга. Бетти Фридан, одна из основательниц нового женского движения, представила американскому обществу свое исследование, согласно которому женщине для полного счастья требовались не только семья и дети, но и самоутверждение посредством работы, своего дела, участия в общественной жизни. И ведь это справедливо, женщине так же необходима работа, как и мужчине. Иначе, что же она, человек другого сорта?
Рассматривался неомарксизм. Популярный тогда философ и социолог Герберт Маркузе хотел соединить фрейдизм с марксизмом. Ему принадлежит книга «Эрос и цивилизация». Мы рассуждали о том, что в следующем веке президентом США, вероятно, станет афроамериканец, женщина или еврей. И, как видим, прогнозы оправдываются. Америка – страна, которая учится на своих ошибках, страна, склонная к саморазвитию.
Я осознал, что лишь либеральная демократия дает индивиду возможность полностью реализовать себя.
– Вас нельзя назвать карьерным дипломатом. Между тем, вы преуспели на этом поприще.
– Отец желал, чтобы я выучился на архитектора. Поэтому я поступил в ГПИ, на архитектурный факультет. Но большого таланта к этому ремеслу в себе не чувствовал. Зато мне легко давались языки, с детства свободно владел английским. Спустя какое-то время я перевелся в Институт иностранных языков. В качестве дипломата попробовал себя, когда работал в Обществе дружбы с зарубежными странами. Так как у союзных республик не могло быть никаких политических связей с заграницей, допускалась лишь культурная дипломатия.
Я не люблю «дипломатическую дипломатию». Мне ближе честность, откровенность. И в письмах, и в общении избегал стандартности, клише. Позволял себе отклоняться от правил, доверяясь интуиции. Шеварднадзе тоже не относился к карьерным дипломатам.
С улыбкой вспоминаю одну историю в Лондоне. Она о том, что всегда нужно относиться к себе с долей юмора. Сажусь в такси. На шее у меня шарф с узором грузинского флага. Какой-то болельщик подарил. Таксист внимательно смотрит на меня, изучает. Они такие, лондонские таксисты – церемонные, важные, с чувством собственного достоинства. Там на таксиста учатся два года. Он меня спрашивает, что за флаг? Отвечаю. – «Вы кто»? – «Дипломат», – отвечаю. «Вы не похожи на дипломата». Пауза, я в изумлении: «Как же так?». – «Вы похожи на посла», – неторопливо поясняет он. Я себя почувствовал школьником.  
– Любимым людям хочется открывать мир. И в город своей души – знаю, что вы очень любите Лондон – вы взяли жену Нану и внучку.
– Лондон полон спокойствия, у него своя история. Это же вершина мирового развития. Мне радостно, что я взял Нану с собой, она всегда мечтала там пожить. Сейчас ее нет со мной, и я очень переживаю. В книге «Нагерала» несколько серьезных эпизодов о Нане. Правда, они соседствуют с комичными историями. Но в этом нет большого противоречия. Я – не любитель строгого стиля, хронологии. В жизни трагедия и комедия соседствуют. Нане с трудом давалась ходьба. Я брал ее под руку и водил по длинным коридорам Букингемского дворца. Примерно четыре или пять раз в год послы встречались с королевой Елизаветой II, там так заведено. Вот снимок, где я вручаю королеве верительные грамоты.
Мы с Наной прожили 52 года. Золотую свадьбу отмечали и в Англии, и в Грузии. И половины века, кажется, очень мало. Она – внучка Мосе Тоидзе. У Тоидзе в роду все художники и красивые женщины. Конечно, она меня очаровала. Шла навстречу по улице с моей знакомой. Я взялся их проводить.
У меня есть о Нане фильм, он выложен на YouTube. В одной из комнат только ее портреты. Мне нравится, что она там всегда. Кто бы ни рисовал Нану, мой портрет правдивее, потому что я знал ее лучше других.
Младшую Нану – внучку, я повез в Лондон, когда ей исполнилось пять лет. Начальное образование она получила в английской школе. Блестящий английский – это у нас семейное. Она потрясающе владеет разными английскими акцентами. Мы изучаем вместе мировую историю. Все, что вы видите на столе, это ее конспекты, тетради, книги. Правда, она вошла в революционный возраст – 12 лет – и несколько изменилась. Мысли другие в голове. Ты предлагаешь что-то хорошее, и в ответ слышишь «нет», значит, ты уже неприемлем. Это и есть революция.
– Перефразируя лондонского таксиста, вы – не дипломат. Точнее, дипломат, склонный к искусству. С удовольствием послушала ваши диски – «Капризы биографии» и «Ираклиана».
– Я больше люблю писать музыку, чем исполнять. И в музыке я тоже – противник строгого стиля. Жизнь каждую минуту диктует изменения, оттого и стилистически у меня полная эклектика. Может присутствовать джазовый момент, старинный танец. В «Капризах биографии» это особенно заметно. Музыка должна отражать твое настроение, твой опыт, все, из чего ты соткан. От сказок Андерсена, прочитанных в детстве, во мне что-то нордическое, от скандинавских мифов – что-то из царства Одина с его валькириями,  Вальхаллой. Грузинские, русские, восточные сказки, путешествия и впечатления. Это же все хранится в нас. Человек полон стилистически разных вещей. Зачем ограничивать себя одним стилем. Я предпочитаю спонтанную экспрессию – выражение эмоций, того, что есть в тебе в данный момент.
Моя музыкальная драма «Наргиза» больше похожа на мюзикл. В ней элементы рока, джаза, лирические песни. Я написал ее, между прочим, на спор, за месяц. Мне случилось присутствовать на премьере оперы Лагидзе «Лела», которую композитор посвятил своей дочери. После премьеры увидел в фойе Лелу вместе с ее подругой Наргизой Гардапхадзе. Лела довольная, светится от счастья, Наргиза же мне показалась  скучной (для справки – она дочь тогдашнего шефа телевидения). Говорю Наргизе: «Ты грустишь оттого, что твой отец не смог тебе оперу написать? Так это не беда, мы с Отаром Церетели можем». Она рассмеялась.
Пьеса «Наргиза» и музыка к ней моего авторства, а слова к песням мы писали вдвоем с Отаром Церетели. Презентация «Наргизы» в концертном исполнении состоялась у меня дома в 1974 году. Гостей – видимо-невидимо. Наргизу я научил ее арии. Все остальное она слушала впервые (там больше 20 музыкальных номеров). И пьесу, и диск издал только сейчас. В советское время, при той цензуре, это не представлялось возможным. В пьесе много варваризмов, есть ненормированная лексика.  
– В предисловии к записной книжке «Нагерала» вы признаетесь, что не ожидали, что ее когда-нибудь опубликуют. Ведь там высказывания, размышления, заметки на полях, истории, которые не вошли в книгу мемуаров. Видимо, с этим как-то связано и название «Нагерала»?
– Нагерала – это пшеничные зерна, которые проросли сами собой уже после уборки урожая. Так и мои миниатюры, они пронумерованы, но никак не связаны последовательностью. Все перемешано. Это реакция на события, происходящие вокруг меня: в общественной, политической, личной жизни, а также философские мысли, юмор. Честная книжка получилась, по характеру – постмодерн. Истории на грузинском, русском, английском языках. В записной книжке я изобразил и Шеви, и Мишутку – обоих президентов, с которыми работал. Кстати, Ассоциация издателей и распространителей Грузии назвала книгу «Нагерала» бестселлером 2015 года. Мемуары я уже заканчиваю, и в конце марта, если все успеется, выйдет в свет большая автобиографическая книга (600 страниц) «Хоровод знакомых химер».
– В декабре в Большом концертном зале филармонии прошел вечер, посвященный Ираклию Чарквиани «Останется истории». По замыслу авторов, образ Ираклия Чарквиани воссоздали с помощью голограммы. «Мепе» исполнил «Я приду к тебе». Это очень сильный эмоциональный посыл…
– В какой-то момент ком подступил к горлу… Я сыграл на концерте третью фортепианную сюиту из «Ираклианы». Она больше других отражает его характер – бунтарский, революционный. Он был истинно народным певцом и композитором, верийским ашугом, и, в то же время очень современным, ориентированным далеко в будущее. Выражал творчеством  протест против консервативного большинства, которое не принимало новые идеи новых людей. Ираклий –  один из первых, кто создавал грузиноязычный рок. Он верил, что настанет время, когда Грузии начнут подражать. И он – единственный грузинский царь в XXI веке.
Трогательно, когда ко мне подходят молодые люди и просят автограф с пояснением “????? ????” («Отец царя»). Я просто отец Ираклия Чарквиани.


Медея АМИРХАНОВА

 
Дата Тавадзе: «Я не пессимист!»

https://lh3.googleusercontent.com/yH5z8ql6Iz4-OTYzSGMvuYhnuJ0oqRp29NpCqSxXysxQwgspUlv_d3VTxDwURjxgre-HtStRmZIN39wOSo4F4aCV1eECNGZy66resrt4WGQ7DbMpz3HAXRGa_rj2sdRzkQw0ucF9pw8XMEBgogYpUfgVazdhB3wxTAjYvdloY00vdTlHJiYQUOovLBWOqExzttloPH2Y-9WhD2cTJpwxANahCDhUb1N1Kd3bMSGCVlrPH-l6xLzm_NZXYhALy7FqotYtoiH8-b1O2Ni6gmNckfGJtVMeoQaugnR7CTuemdwYRMOjWIkV9ZUoma98MvHPrZhTj_JNGlaBBT4iOqHTyYgOlT8mOD0yub5RVArnYvU7-uDe_XWrCyQIOHn7EjyLw8EVDYsCMNwPdnGHjyOUHiPqi6jbzXVrSCoTdM_YBWoJzWOIVbMAJkdvZq1V1tnlJFZrA6CUZML87U37MhQKCxxdbxfTGUnIWooi2KIRRXZsZEMGk2ewTKVc7XjbGnNfqAJYMJpZCMf1ELbhVmJPzx2yOWaqyQmOfHJPzTIxMfPJujWO1DTqio9KAOmJxQhvyjP2=s125-no

Производит впечатление уже внешний вид Даты Тавадзе. Встречая его на улицах Тбилиси, всегда отмечала про себя: «Настоящий денди!» Явно выделяется из толпы: одет с безупречным вкусом, модно, изысканно. И… похож на свои спектакли – такие же утонченные, элитарные.  Личное общение уже спустя какое-то время не то, что не разочаровало – подтвердило первые впечатления. Не по возрасту глубок, образован, с отличным русским (при том, что практически в совершенстве владеет английским). Имя Даты Тавадзе уже обрело популярность далеко за пределами Грузии. «В постсоветском пространстве появилось новое режиссерское имя, с которым уже нельзя не считаться», говорится в одной из рецензий. По решению молодых критиков, спектакль Даты Тавадзе «Женщины Трои» был признан  лучшим на II Молодежном театральном фестивале стран Содружества, Балтии и Грузии, проходившем в Минске в ноябре прошлого года. Но Дата еще и актер – в спектакле «Стриптиз» С.Мрожека он выступил  и в этом качестве.     
– Направление моих поисков определилось уже в театральном университете. Это был актерский курс, и мы решили делать какие-то вещи вместе. Нас направлял сам эксперимент. Самые ранние наши опыты осуществлялись в области физического театра. Потом появилось слово. И мы развивались в этом направлении. К примеру, «Женщины Трои» – первая попытка работы с документальным текстом, который мы создали вместе с актерами, основываясь на интервью с беженцами – следствие войны 2008 года. Мы стремимся работать с текстами, которые еще никогда не были поставлены в Грузии. Даже классический материал, к которому мы обращаемся, – это всегда первая постановка для грузинского театра. Мы работаем в оригинальной стилистике, основанной на многих системах и методах, но уже создали свой «букет», свою коллекцию эстетических принципов, в соответствии с которыми делаем спектакли.
– Дата, вы очень рано стали самостоятельными в своих творческих поисках.
– Руководитель нашего курса Гизо Жордания не только не мешал процессу нашего становления, но наоборот, поощрял нас, толкал вперед. Я учился у него актерскому мастерству. Это было принципиально: я не хотел учиться на режиссерском факультете, но мечтал стать режиссером.  Во-первых, я стремился оказаться на курсе у Гизо Жордания, а во-вторых, считал тогда и считаю сейчас, что в 16 лет начинать ставить спектакли  слишком рано. Лучшая школа для будущего режиссера – это актерский факультет. Я пробовал все на своей собственной шкуре. Был лабораторной крысой, подопытным кроликом. Я никогда не прошу актера делать то, что сам не пробовал и не старался прочувствовать. Словом, я провожу эксперименты над самим собой, а потом это находит продолжение в моих спектаклях.
Я работаю с одной группой, но мы не остановили свой выбор на каком-нибудь одном методе, одной эстетике – как, к примеру, Дмитрий Крымов в Москве. В нашем репертуаре – реалистический, условно говоря, спектакль «Болезни молодости» австрийца Фердинанда Брукнера  и совершенно другая постановка «Фрекен Жюли» шведа Августа Стриндберга, предтечи экспрессионизма и сюрреализма, и «Женщины Трои»,  и шекспировская «Зимняя сказка», которую я поставил в ТЮЗе. Мы не хотим работать в одном ключе. Ставя спектакль, я использую наш метод, но моделирую его под материал. Потому что люблю хорошую пьесу, мне не все равно, с чем я работаю. Инспирация всегда идет от текста, от автора. Решение пьесы – кто именно будет говорить этими голосами. Так что я всегда верен тексту, и мне даже нравится, что я в известной степени ограничен им. В этом для меня большой азарт – стараться ничего не менять и не перерабатывать. Но при этом быть свободным в пространстве, конструкции  текста. Мне не нравится, когда я смотрю спектакль и думаю: в пьесе это так, а здесь по-другому. Все происходит параллельно: я слушаю текст и хочу забыть то, что  вижу на сцене, потому что это мне мешает понять сюжет. Потом я добавляю к сюжету то, что видел, и представляю нечто третье. Я не могу представить спектакль, в котором текст идет по одним рельсам, а действие – по другим. Недавно я смотрел спектакль «Дядя Ваня» Римаса Туминаса, и мне было очень непросто. При этом я  ценю эту эстетику, всех актеров, занятых в спектакле. Но я принципиально не мог понять какие-то вещи, даже структурного характера. Если происходит это, то почему происходит то? Для меня «Дядя Ваня» потому и «Дядя Ваня», что там имеет место то-то и то-то. А если этого в спектакле нет, то мне сложно согласиться с тем, что это Чехов. Конечно, интерпретация может быть разной, и в искусстве не существует слов «надо» или «нельзя». Очень сложно разобраться в том, что правильно или неправильно. Но когда мы делали «Женщин Трои», я абсолютно точно знал, что хочу повторить суть и структуру Еврипида в новом тексте. Почему «Троянки»? Потому что в принципе  все монологи в спектакле – это структура трагедии Еврипида. В ней есть монолог Кассандры о том, как ее насиловали. Такой же монолог звучит в нашем спектакле, но с другими, современными текстами. Есть у нас и плач Андромахи, причем там, где он должен быть по структуре пьесы Еврипида. Тот, кто хорошо знает древнегреческих «Троянок», поймет наш спектакль даже тогда, когда на сцене абсолютно ничего не происходит. Потому что мысль не обрывается, она продолжается по Еврипиду, а не по нашему тексту.
– Вы сын успешных актеров Ники Тавадзе и Нато Мурванидзе. И все-таки когда, под какими впечатлениями вы  полюбили театр настолько, что стали заниматься им профессионально?
– Просто когда-то мы видели хорошие спектакли. Это не один спектакль, не один режиссер, не одно впечатление, но вся жизнь в театре. То есть, все впечатления вместе. Я не думаю, что было какое-то одно влияние, одно направление. Работа с интересными режиссерами – это и есть моя школа. В моей жизни были и есть три режиссера, с которыми я лично работал как ассистент. Во-первых, это Гизо Жордания – мой учитель, хоть мы с ним, на первый взгляд, совсем не похожи как режиссеры. Хотя на самом деле мы похожи. Он оказал на меня сильное влияние в работе с актерами, в ремесле. В том, как нужно строить репетицию. Гизо может сделать из обычной репетиции настоящий спектакль. Он часто говорит, что если у актера одна премьера, то у режиссера она может продолжаться шесть месяцев, если он ставит спектакль в течение этого времени. Потому что у самой репетиции есть драматургическая конструкция, и Гизо Жордания знает, как сделать из репетиции праздник, приключение.
Близкий мне человек – греческий режиссер Михаил Мармаринос. Не существует системы Мармариноса или метода Мармариноса – у него все вместе, набор, селекция. К этой селекции он добавил свои находки как биолог – экзерсисы из биоэнергетики. Это американский «продукт». Есть такой ученый – Александр Лоуэн, который стал заниматься биоэнергетикой в 50-60-е годы прошлого столетия, и Михаил Мармаринос – его прямой ученик. Лоуэн – гениальный человек. Я считаю, что и Мармаринос – тоже. Для меня встреча и дружба с ним, которая продолжается уже четвертый год, – это особая перспектива, школа. Мне было двадцать два года, когда мы познакомились. И после этого многое в моей жизни обрело новое дыхание и новый мотор. У Мармариноса, если так можно выразиться, взгляд туриста. А туристы замечают очень много вещей, мелочей. В материале Мармаринос – турист, потому что обращает внимание на незначительные детали в пьесе. И то, как он разбирает текст, своеобразно читает его, для меня ново и интересно. Так что Мармаринос – один из моих учителей.  
Абсолютно другая встреча и другой контакт – замечательный режиссер Темур Чхеидзе, ассистентом которого я стал в театральном институте. Это три абсолютно разных режиссера, работающие  в своем ключе, всегда верные своим принципам. Это три монолита, которые занимаются тем, в чем уверены, четко знают, что хотят делать в театре. Встреча с такими фанатами своего направления  была очень важной для меня. При этом я сам таким фанатиком одного направления не являюсь. Я более открыт, люблю все театральные направления, а как зрителю мне очень интересно смотреть и психологическую драму, и абсолютно пошлый авангард. Вкус мой неконкретный, и я легко принимаю как всякие эксперименты, так и классические работы. Я люблю все!
– Может, в этом залог движения и развития?
– Я всегда был четко убежден в том, что к разным пьесам нужны абсолютно разные подходы. Не всякую драматургию можно делать по Станиславскому. Меня учили, что это возможно, но на своей собственной практике я убедился в том, что это не так.  Нельзя Бертольда  Брехта или Хайнера Мюллера ставить по Станиславскому. Ни в коем случае не получается! И даже Шекспира, наверное, тоже нельзя. Вот я ставил «Зимнюю сказку» и думал о ее сюжете. Король Леонт, обожающий своего друга короля Богемии Поликсена, просит его остаться у него еще хотя бы на неделю. Умоляет жену Гермиону упросить Поликсена задержаться и в тот же самый момент, совершенно беспочвенно, начинает ее ревновать к другу. Причем до такой степени, что загорается жаждой мести и хочет убить обоих. То есть, в один момент Леонт обожает обоих и буквально в следующую секунду ненавидит их. И такое, по-моему, может происходить только у Шекспира. Там люди ненавидят и любят в одну секунду. Причем у Шекспира найти какую-то систему всегда очень сложно. Во-первых, потому что это поэзия, а  она непредсказуема. Поэзия меняется в одном предложении. Какое-то слово утверждает одно, другое – совершенно противоположное. Поэзия, на мой взгляд, в хорошем смысле этого слова,  – ошибка языка.  То есть, это вне логики, вне какой-то структуры мысли. Это как будто подскользнувшийся язык, падающий в вечность. Если, конечно, это поэт масштаба Шекспира.
– В «Зимней сказке» любопытно соединение разных жанров – пьеса начинается как трагедия, а завершается как драма.
– Для меня сложнейшей задачей  было сохранить ту мысль, с которой мы начали спектакль, не обрывать ее. Потому у Шекспира она обрывается, и начинается совершенно другая пьеса, другого жанра. Нельзя сказать, что мы этого добились на 100 процентов, но какие-то отголоски первого акта есть во втором. Для меня это пьеса... про зиму, со всеми ассоциациями, которые это слово может вызвать. Про холод, который наступает как результат сложных, запутанных отношений между людьми, после огромных потерь. Наш спектакль и о том, как мы сами можем довести себя до полнейшего одиночества. Вторая часть второго акта – это возвращение обратно в зимнее царство короля Леонта, которое он сам себе построил. В этом царстве одиночество его и заключается. Можно сказать, что он узник самого себя. У нас в спектакле даже нет той сцены, когда к Леонту возвращаются его близкие люди обратно. Вместо этого – галлюцинация, когда он стоит один в центре сцены и обращается в пустоту, в темноту со словами: «Я так рад вас видеть!» В конце концов Леонт теряет сознание, освещается задник, а там ничего и никого нет.
– Таким образом, вы вопреки своему принципу аккуратно следовать драматургии переписали хеппи-энд Шекспира?
– Да, можно сказать, я не верю, что у такой истории может быть хэппи-энд. Я понимаю, что это спорный вопрос. Кстати, со мной спорили на этот счет, утверждая, что «Зимняя сказка» –  пьеса о том, как можно простить самые непростительные вещи. Я понимаю. Но все-таки в это я, честно говоря, не очень верю. Вопрос не в прощении Гермионы, а в том, простит ли Леонт самого себя. Может ли он простить себе все эти годы, которые он провел в таком тотальном одиночестве? И я убрал тот момент, что Гермиона все это время пряталась от него. На мой взгляд, если это сказка, я могу поверить в то, что Гермиона превратилась в статую изо льда, а потом то ли ожила, то ли нет. В пьесе этого нет – нет превращения! Но есть другой момент, где говорится, что Гермиона придумала этот трюк с целью произвести на Леонта впечатление. Гермиона у Шекспира, таким образом, лишь изображает статую. Но я сделал из нее действительно статую. И из Леонта тоже. Финал – это их встреча. При этом герои как бы замерзли в предпоцелуе. Так все и заканчивается. Потому что мысль, идея их отношений замерзшая, мертвая. Не зря в финале появляется их умерший сын Мамилий. «Зимняя сказка» – вообще очень сложная, холодная, безнадежная пьеса.
– Очевидно, что у вас большой интерес к европейской, западной драматургии, культуре… Как вы считаете, откуда эта тяга?  
– Сложно говорить о том, к какой части мира мы, грузины, относимся эмоционально. Да, мы берем многое из Европы, но огромные мои впечатления связаны и с грузинскими корнями,  грузинской театральной традицией. Кто собственно не исходит из европейской культуры? Я не считаю себя в этом отношении уникальным явлением в грузинском театре.
Театр Королевского квартала, где я работаю, не похож на большинство грузинских театров. Мы выбрали свой путь. Ни в одном грузинском театре не происходит такая интенсивная лабораторная работа, как у нас. Театр Королевского квартала – не просто театр. Потому что здесь находится школа-мастерская Темура Чхеидзе – самостоятельный организм. Так что у Театра Королевского квартала двойная функции: это театр-школа. Мы занимаемся очень многими вещами помимо спектаклей: издаем книги, проводим лекции и семинары для актеров, режиссеров и даже для нашего зрителя – для тех, кто находится вне театральной среды, но заинтересован это темой.  Так что театральная работа и спектакли – только одно из наших дел.
Я думаю, форма спектакля исходит из метода, системы, которую мы создаем для конкретной постановки. Форма не может существовать сама по себе, как и все остальное в театре. Все исходит из чего-то. Любое действие на сцене – это реакция. Театр сам по себе – реакция. Потому что мы делаем спектакль, реагируя на какие-то вещи, происходящие в нашей стране, в мире. Но и в самом спектакле мы реагируем на множество вещей. Не может быть чего-то, что существует само по себе. Нельзя говорить, что мы стараемся найти новую форму. В этом случае мы всегда сначала должны найти новый метод, подход, новую систему, и только тогда родится новая форма. Иначе не бывает. Очень часто в театре у меня возникает проблема восприятия – я вижу странную интерпретацию какого-то материала, потому что так оно и замышлялось, создатели хотели быть странными и добились этого. Это странно, потому что неправдоподобно и неискренно в существующей стилистике. Очень часто мы используем школу, работая над конкретным материалом, стараемся построить на ней новую форму, но такому не бывать. Одна-единственная  школа не может нам открыть все двери, и к каждой пьесе нужен свой уникальный подход.
– Даже на того же Михаила Мармариноса, одного из ваших учителей, можно посмотреть критически с этой точки зрения?
– Да, конечно. Если его метод не работает. Мармаринос говорит, что психология в театре  – это абсолютно не наше дело. Но он рассуждает как биолог, и его можно понять. У Мармариноса своя религия, которая называется биология и биоэнергетика. У других религия – это психология. Я не согласен, что психология – это одно, а биология – нечто другое. На самом деле это проявления одного человеческого организма. Ведь нельзя говорить, что у человека есть руки, но нет ног. Человек – это и биология, и психология. Думаю, мое направление, то, к чему я стремлюсь и что стараюсь узнать: как можно сохранить принципы психологического театра в конструкции, которая принципиально нереалистична. По традиции психологический театр должен быть реалистическим – то есть, мы должны, к примеру, во время действия сидеть и пить чай. А если театр нереалистический, то мы можем не пить чай, а выливать его себе, условно говоря, на голову, стоять на голове и танцевать. На мой взгляд,  психологического или какого-либо другого театра как такового нет, а есть психология и биология, и мы должны реагировать теми импульсами, которые у нас в конкретный момент появляются на сцене. Исходить из логики материала, хотя никто нас не держит в одной стереотипной форме. Никто не скажет мне, что «Женщины Трои» не психологический театр и никто не скажет, что он – психологический. Что значит «реалистический спектакль», что делает его правдивым и что позволяет мне верить в происходящее на сцене? То, что на сцене не происходит ничего неправдоподобного. Люди, которые выходят ко мне, настоящие. Потому что они здесь и сейчас. А почему они здесь и сейчас? Потому что они существуют на абсолютно тех ощущениях, которые у них возникают прямо здесь и сейчас. К примеру, у Эймунтаса Някрошюса в «Гамлете» есть одна очень четкая сцена. Актер испытывает реальные муки, потому что на его голое тело капает воск. Он не сможет врать, что ему больно, играть эту боль, потому что на самом деле страдает. Это и есть реализм. Хотя говорить о Някрошюсе как о реалисте невозможно, если подходить к нему стереотипно. Но что там неправда? То, что на человека капает настоящий воск и ему по-настоящему больно? Что он по-настоящему  реагирует на капли, которые чувствует на своем теле? Это и есть здесь и сейчас. Когда актер смотрит в мои глаза, если я сижу очень близко к нему. Это тоже здесь и сейчас. Потому что наш контакт невозможно сыграть. Потому что когда я вижу, что актер реагирует на каждое мое, зрительское, движение, значит, он чувствует меня –  здесь и сейчас. Актер каждый спектакль будет играть по-разному, потому что зритель разный и по-разному реагирует. Это и создает настоящее в спектакле.
– Спектакль «Болезни молодости» Брукнера – это ваше обращение к молодым современникам, своего рода крик души? Именно так его восприняли многие зрители.
– Не только. Это поствоенная пьеса, действие которой происходит после первой мировой войны. Я принципиально хотел после «Троянок» поставить спектакль про поствоенную ситуацию. Для меня это было очень важно. Война не заканчивается в день капитуляции одной из сторон конфликта. Очень яркий тому пример – пьеса Софокла «Аякс». Я хотел поставить эту пьесу, но потом передумал. Аякс, герой, возвратившийся с десятилетней Троянской войны, – второй человек после Ахилла. Но в итоге он остается ни с чем. Война кончилась, его использовали – и все. Для него, Аякса, война закончится тогда, когда он покончит жизнь самоубийством. Из-за войны. Мой сосед, участник абхазской войны, в помутнении хотел убить других и себя, кричал одну и ту же фразу: «Абхазская война не кончилась, потому что ее солдаты умирают сегодня!» То есть, они умирают в войне, из-за войны. Это тоже жертва войны. То есть, война не закончится никогда. И 90-е годы в Грузии это доказали. Сейчас участникам абхазской войны за сорок и под 50. И они умирают сейчас из-за того, что провели свою молодость в 90-е. Это, на мой взгляд, те же персонажи, что и герои «Болезней молодости».  В грузинском переводе название звучит немного иначе: «Боль есть молодость». Боль – это молодость.  И ничем другим, кроме молодости, не может быть. Единственное, что есть боль, – это молодость. Я считаю, что диагноз героев этой пьесы, – именно молодость. Они должны спастись из этого возраста. Выйти из него живыми и здоровыми. И это огромная отвественность, потому что  молодые герои живут в экстремально быстрое время. Они в ужасном состоянии, потому что родители заставляют их сделать правильный, быстрый, четкий и эффективный выбор. Они знают, что всю свою жизнь проживут в соответствии со своим выбором. И он будет стоить всей их жизни, а в старости эти люди будут говорить о том, что не нужно было делать такой выбор или, наоборот: как хорошо, что это было сделано. Огромная ответственность лежит на родителях. Потому что они заставляют своих детей выбирать то, что сами считают правильным. Но у детей свои идеалы. Они ищут, где зона их свободы. Они хотят остановить время, чтобы обдумать свой выбор. Но у них нет ни секунды. Плюс к этому Европа после первой мировой войны практически не существует. Это, по сути, руины мира. Герои Брукнера пришли молодыми в этот разрушенный мир, и они должны построить его заново. Хотя не они разрушили этот мир, а их родители. Молодые никогда не выбирают войну. Выбирают и начинают войны представители другого поколения, но воюют и погибают именно молодые. Но в любом случае участие в войне – погибель, конец. Даже если человек выживает. Потому что она меняет человека настолько, что он никак, никогда не может вернуться с войны. Это доказывают факты.
Герои нашего спектакля учатся в Венском медицинском университете, который превратили в госпиталь во время первой мировой войны. Так что с первых недель своей учебы они начали делать ампутации. Потому что нужны были, прежде всего, руки, а не дипломированные врачи. Так начиналась их молодость. Выбраться из этого впоследствии оказалось очень сложно. Замечательная метафора Брукнера: это врачи, которые не понимают, зачем нужна их профессия вообще. Я могу понять причину депрессии и утраты веры, например, в художнике,  но врачи, потерявшие ощущение  своей нужности, это уже действительно – конец...  
– Тупик, кризис?
– Я не хочу называть это тупиком или кризисом. Когда мы называем это так, то как бы дистанциируемся от наших проблем, смотрим на себя со стороны. Но чувствуем ли мы себя в тупике? И чувствуют ли персонажи Брукнера себя в тупике? Нет, я считаю, что самая большая их трагедия – не пессимизм, а сумасшедшее, дикое желание радости, оптимизм. Это зрители считают, что у них тупик, а персонажи о себе этого никогда не скажут, потому что не чувствуют себя так. Они карабкаются, ползут, двигаются вперед, стараются выжить и найти смысл жизни, радость, любовь... Почувствовать хотя бы боль, чтобы ощутить жизнь. Это наша критическая перспектива. Сам я не пессимист и не отношусь к этой пьесе пессимистически. Это прелюд. И если в 1923 году молодость была такая,  и это похоже на наш сегодняшний день, то значит, так было и будет всегда. Боль – это молодость.  
– Куда сейчас идет ваша дорога, в каком направлении?
– Мои ближайшие планы – постановки в Румынии, для международного фестиваля в Сибиу,  и Германии, в Карлсруэ, для народного театра.
– Успехов!                                 


Инна Безирганова

 
НОСТАЛЬГИЯ ПО-НАСТОЯЩЕМУ

https://lh3.googleusercontent.com/sW5aHn8jkuNP0Mir3fkveKKivsokjRFXssV7pgn_NTyJzmvkbJygLxZ571YGVKeEjIGpGFx-MecNqmms5-IyfxgRjCTeW-yDxBS-J2FBEtXEmEbTPpjrYCxEio8bBDp7H6HNs0EztawxhR9ViLQek0mbBe9L5P7VQROZP_Iq05-CM8bUfXSC7LbeGt6TzPUuEIl0Z5YZRdiE-tPL_n5PDKU0tj94dZEn6DC1JZhVtceo1L2EVRIbvKsfHGcJKRAjQzp5snCpwqbaugjl5ghVw3cqrE1ZW9WvlME738gXYK7ttoSm15WyZj-PLqUkwsBtEUVBRiA59-XBf9KPvXevKqgkZEmeY5MA1BrstxLib6X4h09i1vpUWTYd08hXXIOd1XdYRWTQt_L7-beJe4YGuVa3o7gLU1DkLnWNgMO-9wHO252xF_HilDmnsB2007vVLClEbzJty-zDWqHwd9-pDl42A8sPKNsdcOYpfLunSmlGbNYw4MfVcBLhjUqgqZWZ86_DyCCxfDCoI7q4NxfVTygfOohI1OIrDDwH04V1JBc=s125-no

Первого июля 2015 года исполнилось ровно 390 лет со дня исторического сражения под Марабдой в 1625 году, в котором головы сложили более десяти тысяч грузин. И в неравном бою с персами, защищая родину, особым геройством отличились 9 братьев Херхеулидзе, их мать и сестра... Грузинская Православная Церковь ежегодно 16-го августа отмечает день памяти героев, вознесенных в ранг святых. О самоотверженной семье Херхеулидзе скудно, но впечатляюще изложено в исторических источниках. Они всегда считались гордостью Грузии, вдохновляя на создание литературных произведений многих писателей и поэтов прошлого и современности. Очень печально, что история, к сожалению, даже не помнит братьев Херхеулидзе поименно. Алла Зенько тоже внесла свою лепту, почтив память легендарных защитников Грузии в песне: «Нет повести печальнее...», и мне особенно приятно предложить читателям беседу с ней.
Когда в Тбилиси, еще в дни беспечной жизни газеты «Норчи ленинели» мы тепло общались с редактором русского дубля Аллой (Александрой) Зенько-Херхеулидзе, я многого не знал о ее родовых ветвях, увлечениях и дарованиях. Как говорится, дело превыше всего! И я был чрезвычайно рад, когда вынужденная эмигрировать в Германию и приехавшая на родину двадцать лет спустя Алла нашла меня через Союз писателей Грузии, и мы провели несколько дней в прогулках по родному городу, погружаясь в воспоминания и обсуждая планы будущего сотрудничества.
– Я с радостью приняла приглашение приехать на «Дни грузинской диаспоры» в родном ТГУ под лозунгом: «Поделись опытом с родиной».
– По информации аппарата госминистра Грузии по вопросам диаспоры, в рамках форума, состоявшегося в конце мая нынешнего года, в Грузии был собран рассеянный по миру интеллектуальный ресурс.
– Для участия в первом профессиональном форуме на родину съехались руководители действующих за рубежом организаций диаспоры, профессионалы, ведущие активную деятельность в различных сферах, представители международных организаций, потомки руководства первой Демократической Республики Грузия, яркие представители второй, третьей и четвертой «волн эмиграции». Впечатлял не только представительный состав принимающей стороны, но и обширность тем, которые обсуждались в различных секциях. Я выступала в рабочей группе «Медиа» с темой: «Есть ли перспектива у профессиональной грузинской эмигрантской журналистики, затерявшейся под натиском всякого рода интернет-газет и порталов в Германии».
– Открытие форума почтил своим присутствием Католикос-Патриарх всея Грузии, архиепископ Мцхета-Тбилиси, митрополит Бичвинтский и Сухумо-Абхазский, Святейший и Блаженнейший Илия II. Патриарх призвал живущих за рубежом грузин возвратиться в родные края...
– Это предложение всех очень обрадовало и просто окрылило, ведь каждого из нас снедает ностальгия. Но, чтобы вернуться назад и вновь начать с нуля, надо же на что-то жить? А реальной работы по профилю с приличным окладом никто предложить не может. Возможно, в этом плане все двери открыты для предпринимателей, бизнесменов. Медикам, ученым-технарям, инженерам, архитекторам тут будут несомненно рады, но увы –  не гуманитариям...
– Наш Патриарх выступил с идеей созыва Всемирного конгресса грузин, проживающих за границей. Надеюсь и тебя на этом конгрессе увидеть.
А пока займемся заполнением анкеты – ведь надо же читателя с тобой познакомить поближе. Итак, Алла Зенько-Херхеулидзе – поэт, переводчик, публицист, член Союза журналистов СССР, Союза журналистов Грузии, Международной ассоциации спортивных журналистов. С 2014 года – член Союза писателей России, а с 2015 – член Союза писателей Грузии. Окончила факультет журналистики ТГУ и Тбилисский институт иностранных языков.
– Свою профессиональную карьеру я начинала как спортивный журналист в одной из популярнейших грузинских газет «Лело». Меня еще студенткой приняли в штат и уже в 20-летнем возрасте я отвечала за 11 видов спорта, параллельно печатаясь в «Заре Востока», «Молодежи Грузии», «Советском спорте» и «Комсомольской правде». В олимпийском 1980 году за цикл бесед с великими чемпионами – Шота Чочишвили, Виктором Санеевым, Мамукой Хабарели, Робертом Ван де Валле, Дитмаром Лоренцом, Романом Руруа, Леваном Тедиашвили даже получила титул «Королевы интервью». И с особой нежностью я вспоминаю годы работы в этой замечательной газете, всех коллег, ставшими друзьями по жизни.
– Отразились ли увлечения и хобби на твоей деятельности?
– Увлекаясь юриспруденцией, мне посчастливилось какое-то время быть заместителем редактора грузинской газеты «Человек и закон». Помешанная на автогонках, выпускала специализированное издание «Авто-экспресс». Кстати, как-то в составе команды «Лело» вместе с известными журналистами Нугзаром Шатаидзе, Гоги Коркия, Ираклием Бериашвили, Дато Какабадзе и Наной Джохаридзе мы заняли в авторалли Грузии 3 место! Страсть к поэзии позволила рискнуть писать стихи. А педагогические навыки удалось незадолго до переезда в Германию реализовать в создании Школы юных журналистов Грузии и горжусь тем, что еще в то время начала выпуск первой детско-юношеской газеты для эмигрантов «Мамулишвилни».
В Берлине Алла работает в Kulturloge, сотрудничает с тамошними русскоязычными и германоязычными изданиями, является собкором грузинских газет. Возглавляла и там Школу юных журналистов при интеграционном центре и основала молодежную газету «Prime magazine», в которой сотрудничали уже ее дочери и дети эмигрантов из стран распавшегося Союза. Вот такой послужной список у моей давней подруги. Но я еще не сказал о самом интересном. Алла представляет собой ветвь славного рода Херхеулидзе, гордости грузинской истории, девяти братьев, которые вместе с матерью и сестрой геройски погибли на Марабдинском поле и были причислены Грузинской Церковью к лику святых. Десятый брат, основатель ветви, к которой принадлежит и моя собеседница, в те незапамятные времена младенцем лежал в колыбели... А теперь слово – самой Алле:
– Мой папа рассказывал: опасаясь, выживет ли крохотный младенец или с его смертью канет в лету прославленная фамилия, решением грузинского царя, всей прислуге и крестьянам имений княжеского рода Херхеулидзе, была дарована эта фамилия. Но, естественно, не княжеский титул. Поэтому это возможно одна из немногих в истории грузинского дворянства фамилия, далеко не каждый «носитель» которой является потомком княжеского рода. Бабушка моя, Александра Иорамовна Херхеулидзе и ее брат Котэ (Константин) рано потеряли родителей, которые были вхожи и почитаемы при российском царском дворе. Они погибли, но точных подробностей я не знаю. Судьбе было угодно, чтобы сирот взяла под опеку княгиня Мария Владимировна, бывшая фрейлиной при дворе императрицы Марии Федоровны Романовой, матери последнего русского царя Николая II. Бабушка окончила Институт благородных девиц и мечтала о счастливом браке, а ее брат Константин избрал военную карьеру.
Задолго до Октябрьского переворота бабушка вышла замуж по большой любви за купца первой гильдии – Илью Зенько, родом из Вильнюса, с украинскими корнями. Илья Зенько тоже был приближенным к царскому двору, поставщиком «кой-какого товару» и пользовался репутацией надежного делового партнера. Тем не менее, узнав о намерении бабушки выйти за него замуж, Мария Федоровна решительно воспротивилась – негоже, мол, княжне выходить за купчишку. Однако, когда начались первые революционные поветрия в 1905-ом, Мария Федоровна, видимо, почувствовала всю их серьезность и благословила брак влюбленной воспитанницы, предполагая, что у ее избранника будет возможность покинуть бунтующую страну. Кстати, впоследствии Марии Федоровне удалось избежать ареста и с какой-то частью родных и приближенных выехать из России, тем самым спастись от большевистских пуль в подвале Ипатьевского дома.
– Значит, судьба твоей бабушки была далеко не безразлична семье Романовых?
– Да, так случилось, что с благословления государыни и по ее предвидению – Илья Зенько с молодой женой Александрой уехали якобы по служебным делам во Францию, а потом уже не смогли вернуться в охваченную бурей Российскую империю. Но подробных нюансов эмиграции я не знаю, к сожалению. Кстати, мы с братом и названы именами бабушки и дедушки.
– А теперь расскажи о книгах бабушки, которыми ты очень дорожишь!
– Главным сокровищем нашей семьи, колесившей по всему миру, были не золото и бриллианты, а книги, среди которых – уникальное «Путешествие цесаревича на Восток». С этим подарком Николая Романова она не расставалась. Но это я говорю, чтобы завязать интригу, подробности – позже...
Итак, пожив некоторое время во Франции, а затем в Италии, молодые супруги обосновались в Карсе, на территории нынешней Турции, где и появился в 1913 году на свет мой папа Ираклий. Старший брат Леонид и сестра папы Наталья были лет на 5-7 старше его. Вроде бы все было для полного семейного счастья, но их измучила ностальгия, и, потеряв чувство реальной опасности, они решили наконец... в 1921 году вернуться с детьми в родовое имение бабушки в Эргнети. Дедушка, будучи еще и инженером-путейцем, с радостью воспользовался приглашением властей Грузинской Демократической Республики внести свою лепту в развитие железнодорожной инфраструктуры независимой Грузии. Там же служил в грузинской конной армии брат ее Котэ, который неустанно звал сестру вернуться на родину, не подозревая о трагических переменах. Собирались-собирались, но когда приехали, то на границе их уже встречали большевики.  Папиного брата Леонида расстреляли коммунисты прямо на глазах у семьи, когда стали там же экспроприировать имущество, а мальчик воспротивился конфискации каких-то дорогих сердцу игрушек детства – можно сказать, зверски убили ребенка за сентиментальность. Бабушка поседела в несколько минут. А всю семью тогда от гибели спасло «плотоядие» красного офицера революционера Онопришвили, положившего глаз на мою тетю, которой было тогда лет 16-17.
Впоследствии тетя Ната стала одним из ведущих рентгенологов страны, профессором, помимо врачебной и научной практики преподавала в институте усовершенствования врачей в Москве и в Тбилисском медицинском институте. Мой папа же «блуждал» в постоянном поиске. В совершенстве владея девятью языками, он не хотел поступать в институт международных отношений, который ему пророчили, зная, как легко можно стать «красным агентом», а это было для него – неприемлемо. В инязе – ему было делать нечего! С таким «комплиментом» его выпроводили из приемной комиссии вуза, поэтому, обладая хорошей спортивной закалкой, он поступил и окончил в Тбилиси первый выпуск Института физкультуры. После Второй мировой войны окончил инженерно-строительный факультет ГПИ, работал на восстановлении дорог в центральной России и в республиках Средней Азии. Потом встретился со своим другом детства Борисом Крепсом и оба отправились в Москву поступать на операторский факультет ВГИКа. Во всех специальностях он пробовал себя, но перетянуло особое увлечение фотографией, и папа с радостью принял предложенный ему интересный проект Министерства культуры по съемке и описанию памятников культуры Грузии. В Комитете по охране памятников культуры проработал он всю жизнь, а также сотрудничал со многими газетами и с ГрузИНФОРМом. Свое искусство фотохудожника передал он «по наследству» моему брату Илье, почти четверть века прослужившему личным фотографом Католикоса-Патриарха всея Грузии Илии II, и моей младшей дочери Тамаре, также увлеченной различными фотопроектами. К сожалению, старшая Екатерина, которая вначале пошла по моим стопам и возглавила созданную мной газету, быстро поняла, что эта интересная работа не приносит особого дохода и перешла в «мир моды», исходя из древнего поверия: встречают по одежке!
– Поговаривают старожилы, что единственный в Тбилиси негр, который не только говорил  по-грузински, но и считал себя грузином, как-то был связан с вашей семьей?
– Брат моей бабушки Котэ намного раньше переехал в Тбилиси, а до этого ему пришлось служить и в Египете. Так вот, это тоже интересная «побочная история» – привез оттуда он двух негритят, прозванных Танечкой и Ванечкой. У него не было детей и негритята стали для князя Херхеулидзе и его супруги полудетьми, полуприслугой, полукомпаньонами, обеспечивавшими бытовые условия  далеко уже не княжеского бытия. Но когда Константина Херхеулидзе, несмотря даже на родственные связи с «красным руководством», арестовали и в 1937 году расстреляли, а жена умерла, то повзрослевшие негритята остались полностью беспризорными. Принять их моя бабушка не могла, потому что в это время семья нуждалась, да и лишние доказательства «буржуйского происхождения» были смертельно опасны. Бэк-Танечка тоже вскоре умерла, а Вано устроился работать в Муштаид, где проработал всю жизнь. Я даже помню, как он ухаживал за парком, поливал цветы и всегда был рад встрече с нами. Как ребенок, взрослый уже мужчина,  вешался папе моему на шею... носил нас с братом на руках!
–  Возвращаюсь к одной из главных тем – книги...
–  Много семейных реликвий было утрачено во время грабежей, конфискаций и разбоев, как это не назови – суть не меняется. Но у нас была хорошая библиотека с уцелевшими прижизненными изданиями Шиллера, Гете, русских поэтов и писателей, с дарственными надписями бабушке, старинная Библия и главное  сокровище – единственное полное издание «Путешествие цесаревича на Восток», которое было передано моей бабушке на добрую память от Николая самим автором книги – князем Эспером Ухтомским, сопровождавшим будущего императора Николая II, тогда еще цесаревича, в его путешествии и ведшего подробнейшие, буквально поминутные записи об этом странствии. Во всех известных на сегодняшний день источниках идет речь о трех томах, изданных Э.Э. Ухтомским, а у нас их целых шесть! Что, естественно, вызывает много вопросов и особый интерес самого немецкого издательства «Брокгауз», в котором была напечатана эта книга. Об издании этого подарочного издания даже в архивах нет никакой информации.
Никогда не забуду одну очень интересную встречу. Однажды к папе явились великие библиофилы – Ираклий Андроников и (впоследствии наш с тобой учитель) профессор Константин Герасимов. Андроников предложил папе тогда за «Путешествие цесаревича» «любую сумму, питерский Пушкинский дом готов оплатить эту покупку». Однако папа в ответ изъявил готовность перефотографировать весь шеститомник (в то время это была работа титанического масштаба). Но расставаться с книгами, пропутешествовавшими не меньше, чем сам цесаревич, отказался наотрез. Мне было лет 10-12, но помню, как они долго сидели, говорили, выпивали, выписывали что-то, вчитывались в дарственную надпись князя Ухтомского, свидетельствующую глубокое почтение княжне Александре Иорамовне Херхеулидзе. Этот подарок был сделан «от имени и по поручению...» тогда уже императора Николая II, который и просил передать этот экземпляр бабушке на память. И сам этот факт был всегда поводом гордости в нашей семье!
–  В конце беседы не могу не спросить, как и чем живет в Германии наша диаспора?
– Как мы шутили порой, Германия радушно принимала всех, у кого была хоть малейшая причастность к золоту: сначала тех, кому деваться было некуда, но у кого были при себе «золото-брильянты», потом тех, у кого «золотые мозги», потом нельзя было отказать потоку беженцев и тем, у кого «золотые руки», предпоследний этап приема «златозубых сородичей», у кого была хотя бы немецкая овчарка и «давала им право поселения» на исторической родине... Ну, а теперь идет отовсюду поток так называемых «новых», у кого золота в банках хоть отбавляй. Но каждый по-разному приспосабливается или адаптируется в новых условиях. У кого проходит этот процесс совершенно спокойно, а у некоторых – крайне болезненно. Но наличие диаспоры, к счастью, позволяет не терять свои корни и рядом с соотечественниками не чувствовать себя в полной изоляции от родины. Хотя диагноз «ностальгия» неизлечим. И чем бы ни занималась диаспора, всегда тянет в отчий дом!
– Хотелось бы спросить и о планах...
– Пестую сейчас идею – начать выпуск газеты, которая бы объединила журналистов Грузии и эмигрантов. Может быть, для начала – электронную версию. Интересно обмениваться информацией – что у нас и что у вас… Ведь потенциал для этого есть! И надежные партнеры тоже! Жаль, что многие правоборцы – опустили руки и ушли в глубокое подполье... не хотят писать. Или стали просто издавать мемуары, писать стихи.
–  Да, и ты ведь у нас тоже автор трех книг стихов и прозы, за подаренную последнюю по времени – «Размышления» – сердечно тебя благодарю…
– Бывают минуты, когда вспоминаешь о Боге. И хочется писать стихи. А свои размышления и воспоминания мы просто обязаны описывать, потому что наши дети должны получать ту информацию, которой мы владеем и можем с ними поделиться, как никто другой...
– Целый раздел книги ты посвятила маме, талантливой поэтессе и художнице Мари Зенько (Терво-Васильевой).
– Мама была уникальная женщина, писаная красавица, умница, горячо любящая жена, мать и бабушка, но тоже с очень тяжелой судьбой и запутанной с момента рождения биографией. Барская дочка финского происхождения – явный кандидат в список «врагов народа». Поэтому она была всегда – тише воды, ниже травы. Вот и я решила о ней рассказать! На ее и папину долю выпала общая – военная, огневая молодость. Откровенно говоря, как бы не переписывалась история, война та для меня всегда была и останется Великой Отечественной, и эта формулировка пересмотру не подлежит. Надо видеть, как каются немцы, как посыпают голову пеплом за то, что стали причиной мирового пожара. Я очень жалею, что в свое время не вникала в рассказы моих родителей, хотя говорили о ней мало, потому что было пережито много... Но фильмы или книги о войне вызывали всегда бурную, хотя и краткосрочную дискуссию между мамой, дошедшей в составе «художественной мастерской» до Берлина и год там проработавшей, и папой, курсировавшим между фронтом и тылом с передвижными военными госпиталями. И поэтому я не понимаю расплодившихся сейчас по миру фашистов.
Моя мама всегда гордилась, что была на самой передовой, но всю жизнь никак не могла отойти от пережитого ужаса, связанного с ленинградской блокадой, с кошмарами зрелищ контузий, ранений, гибели друзей и однополчан, агонии, истерии, безысходности… Но в то же время она всегда с волнением говорила о рвении к победе, о мужестве и героизме советских людей, которых тогда никто не делил по национальным признакам. И для меня мама была всегда – символом добра, мира и победы. Я восхищалась и своим папой, который в годы войны стал летчиком, имея всего лишь навыки полетов и прыжков с парашютом, приобретенные в самом обычном клубе ДОСААФ. Впрочем, перипетии военных судеб моих родителей и родственников, наверное, станут темой отдельной книги очерков.


Владимир САРИШВИЛИ

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 7 из 15
Пятница, 21. Февраля 2020