click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Гнев всегда имеет причину. Как правило, она ложная. Аристотель
Наследие

ИВАН РАТИШВИЛИ

https://lh3.googleusercontent.com/L8xOlDUGeyDoOvdM1_MY_u1Kif0PFHaP4iVtuCscJlzQ8AKpoVzigFxXwFxtJkxMGx3_-ptCwKmsdpLbwjpoGsXd8Tco73Zi7xL1o1JsDsnqTLkEyooXxI8vAAsPRN5iyGO3ssNd7pQOc0sgcSoN15WTz_JGvJMhklWK9Lqejb4-PSRGQyehBR7nbbAAY46smTlG6V8JsL_Wdn39YTvvpq_UoP9U4tObjUgvz295f3w4cs8HccHf3OJ6PnCkUv_hK8AS7xrjc7cjWPxxJmrSNdWMkWOX3tD828FTzSXlSpmiztqmB0OoR201SwPDC6jRWnohGcv5oTzbllxMcVor9cTufk1kNmr6pqCnflq9MEYSX33AhigIGvV5U96-PnX81seryk3qS43qsZa8auglXmae3tRcZaKt7Qo1g86H40c2aHNQvpmOPKzkkxzxPbF53SxizVcNliRuR0e829iOdZfq72z2KRJ0y1qwzg5pHI3xvADZyjPlLujFBHBtDXanCXKvUin9H8SgthGIDTEenLBQYZY1IoldXRwDBnB3JwhsrKbmDxtxZpZZC6u7QqT4WbSB7DwmNXhihRPOvrSunJ76QicIWBeGrU7Suz0=s125-no

Я окончил пятый класс, когда наша семья переселилась с Плехановского проспекта на улицу Чайковского в Сололаки, в дом номер три, построенный еще при Александре III. Там, как водится в старых тбилисских дворах, на скрипучих деревянных балконах гнездилось немало замечательных историй, связанных с их бывшими обитателями. Одна из них – о «дяде Ване, который когда-то спас царские сокровища, а недавно переехал в Сабуртало». Дочь дворничихи Залиха, сын молочника Лева и другие ребята показывали мне комнатки с окнами на уровне тротуара, где жил этот высокий старик с безукоризненной офицерской выправкой. И вспоминали его рассказы, похожие на приключенческую книгу. Ох, как я жалею сегодня, что на несколько лет разминулся в нашем дворе с князем Иваном Ратишвили, сделавшим великое дело на невских берегах и, скромным пенсионером, дожившим свой век на берегах Куры!
Есть люди, про которых говорят «военная косточка». К ним относился и Иван Дмитриевич Ратишвили, происходивший из той ветви древнего княжеского рода, которая переехала в Россию в 1724 году вместе с царем Вахтангом VI. Почти все ее мужчины служили в российской армии уже под русифицированной фамилией Ратиев, четверо из них получили генеральские звания. Офицером был и Дмитрий Ратишвили, служивший в Орле и женившийся там на Ольге Масловой, дочери попечителя гимназии. В 1898 году у них родился второй сын, Иван. И когда его дедушка Михаил Маслов, вместе с еще одним меценатом, основали на свои деньги кадетский корпус, мальчик, конечно же, стал учиться именно там. А затем – привилегированное Николаевское кавалерийское училище Санкт-Петербурга, где в одни с Иваном годы учились будущие: президент Финляндии маршал Карл Маннергейм, руководители Белого движения генералы Петр Врангель, Владимир Каппель, Андрей Шкуро…
Как и они, Ратишвили успешно начинает военную карьеру. Он, как тогда говорили, «выпущен» в один из лучших полков русской армии – 44-й драгунский Нижегородский Его Величества полк, располагавшийся в Тифлисе. Шефом этого полка был сам Николай II, когда-то им командовал тесть Грибоедова поэт Александр Чавчавадзе. А еще в разное время в нем служили принц Французской Империи, представитель императорского дома Луи Наполеон Жозеф Жером Бонапарт, брат Пушкина Лев, декабристы Александр Одоевский и Александр Якубович, числился Лермонтов…
Отпуск блестящий офицер проводит, естественно, за границей и в одном из путешествий по Европе знакомится со светлейшей княжной Екатериной Багратиони-Грузинской, правнучкой царя Картли-Кахети Ираклия II, которая вхожа в самый высший свет России – она фрейлина императрицы Александры Федоровны. Для венчания в 1893-м влюбленные не представляют иного места, кроме Тифлиса, здесь же рождается их первенец Дмитрий, а в Петербурге, где Екатерина Ираклиевна должна бывать в соответствии с придворной должностью, появляется на свет дочь Ольга.
Казалось бы, живи да радуйся! Но, волею судьбы, Ивану не дано продолжить карьеру в боевом строю. На одной из скачек, в которых он регулярно участвует на Дидубийском ипподроме Тифлиса, князь получает травму и оказывается вынужденным покинуть армейские ряды. Он уезжает в Париж, слушает там лекции в Академии изящных искусств, по возвращении работает в Министерстве императорского двора. Но к организационно-управленческой работе сердце не лежит. «Военная косточка» берет свое: Иван Дмитриевич добивается, чтобы его прикомандировали к кавалерийскому подразделению Зимнего дворца, входящему в ведение министерства.
Хорошие офицеры необходимы и на придворной службе. Вскоре царским указом, ротмистр Ратишвили производится в подполковники кавалерии императорской гвардии, охранявшей Зимний. Почти за год до Октябрьского переворота «за отличие по службе» получает звание полковника и назначается «исправляющим должность полицмейстера». Так назывался начальник всей дворцовой охраны. А обеспечивать в ту пору безопасность бывшей императорской резиденции весьма непросто. Семья Николая II переехала в Александровский дворец Царского Села еще в 1904-м – болеет наследник, к тому же в столице всегда неспокойно. В Зимнем Романовы появляются только на официальных церемониях. А с 1915 года этот дворец отдается под хирургический госпиталь для «нижних чинов», то есть солдат. Рассчитанный на тысячу коек, он был оборудован по последнему слову медицинской науки, в нем проводились самые сложные, в том числе и нейрохирургические операции. Раненых солдат разместили почти во всех залах Зимнего дворца, превращенных в огромные палаты. И именно этот госпиталь князю Ратишвили приходится защищать. Нет, не от толпы, а от не в меру ретивого генерала.
С конца февраля в Петрограде нарастают волнения, забастовки и демонстрации, взяты штурмом тюрьмы, большинство армейских частей переходит на сторону восставших, начинаются грабежи. Командующий войсками Петроградского военного округа генерал-лейтенант Сергей Хабалов решает ввести в Зимний дворец оставшиеся верными присяге части полков. В дворцовый двор вкатываются тяжелые орудия, входит пехота. В выходящих на Дворцовую площадь окнах устанавливаются пулеметы. Ратишвили понимает: в наибольшей опасности анфилада залов, выходящих на набережную Невы – там лежачие больные. И при артиллерийском обстреле пострадают именно неспособные передвигаться люди, врачи и сестры милосердия. Да и уникальный дворцовый ансамбль будет поврежден.
Князь решительно протестует против действий Хабалова, тот стоит на своем, и Иван Дмитриевич звонит генерал-инспектору кавалерии великому князю Михаилу Александровичу. Тому самому брату царя, в пользу которого Николай II отречется от престола, и который, в свою очередь, откажется от трона. Великий князь немедленно, в три часа ночи, приезжает во дворец, выслушивает Ратишвили. Генерал Хабалов и последний военный министр Российской империи Михаил Беляев предлагают Михаилу Александровичу возглавить оборону дворца, но он отказывается, приказывает очистить Зимний от войск и военной техники. Все тогдашние газеты, независимо от их политической окраски, признают: так было предотвращено ненужное кровопролитие и спасен дворец. Правда, никто не уточняет, что произошло это благодаря грузинскому князю.
Затем – отречение императора от престола, в Зимнем размещается Временное правительство, не ограничивающее себя в роскошных помещениях. В Малахитовом зале проходят совещания, министр-председатель и главнокомандующий Александр Керенский поселяется в бывших апартаментах Александра III, доклады принимает в библиотеке Николая II, а охрану свою размещает в парадном Белом зале и Золотой гостиной. Огромный аппарат министерства устраивается с комфортом, создает приемные для просителей и посетителей. Так, по свидетельству современника, между февралем и октябрем 1917-го дворец превращается в проходной двор – «там находились правительственные учреждения, которые посещала самая разнообразная публика». Ратишвили, ставший помощником начальника дворцового управления и полицмейстером Зимнего дворца, – один из немногих, кто старается поддерживать порядок.
Худо-бедно это удается до захвата дворца в октябре. Именно захвата, так как никакого штурма не было. Среди защитников Зимнего были лишь около ста сорока ударниц «женского батальона смерти», две-три роты юнкеров да еще сорок инвалидов-гренадеров – Георгиевских кавалеров, составивших нечто вроде комендантской роты. Уходят казаки, изголодавшие и возмущенные тем, что воевать придется рядом с «бабами с ружьями». Политический комиссар Михайловского артиллерийского училища уводит единственную батарею, броневики уезжают из-за нехватки бензина. А начальником обороны назначается полковник Александр Ананьев, руководитель школы инженерных прапорщиков. Он так «организует» оборону, что все готовятся к штурму со стороны фасада, который уже несколько дней обстреливается из винтовок и пулеметов. Но при этом забывают (!) запереть задние двери со стороны Невы. И именно оттуда во дворец проникают матросы и рабочие во главе с секретарем Петроградского военно-революционного комитета Владимиром Антоновым-Овсеенко, арестовавшим Временное правительство в Малой столовой. Преспокойно попадают в бывшую царскую резиденцию и абсолютно посторонние, любопытствующие люди, среди которых немало желающих поживиться. И князь Ратишвили решает спрятать бывшие царские сокровища, да и вообще все наиболее ценные вещи. Почему принимается это решение? Прочтем лишь три свидетельства очевидцев, в том числе и сочувствующих большевикам.
Американский журналист Джон Рид, автор книги «Десять дней, которые потрясли мир», и сам побывавший в те дни в Зимнем: «Увлеченные бурной человеческой волной, мы вбежали во дворец через правый подъезд, выходивший в огромную и пустую сводчатую комнату… Здесь стояло множество ящиков. Красногвардейцы и солдаты набросились на них с яростью, разбивая их прикладами и вытаскивая наружу ковры, гардины, белье, фарфоровую и стеклянную посуду. Кто-то взвалил на плечо бронзовые часы... Некоторые люди из числа всех вообще граждан, которым на протяжении нескольких дней по занятии дворца разрешалось беспрепятственно бродить по его комнатам, крали и уносили с собой столовое серебро, часы, постельные принадлежности, зеркала, фарфоровые вазы и камни средней ценности».
Революционерка, журналистка и поэтесса Лариса Рейснер: «Толпа искала Керенского – и нашла на своем пути фарфор, бронзу, картины, статуи и все это разбила. Если заяц бежит от охотников в хрустальный магазин, он ведет за собой свору, которая придет по его следам и все перебьет. Тут ничего неожиданного нет. Кабинет Александра II, молельня и т. д. превращены в кучу осколков; мундиры, бумаги, ящики столов, подушки, пастель – все решительно искрошили. Каким-то чудом уцелело под стеклом генеалогическое дерево с миниатюрными портретами на конце расщепленных ветвей. Странно его видеть над всеобщим погромом. Оно возвышается такое бледное, такое хрупкое».
Специальная комиссия Городской думы, обследовавшая дворец через пять дней после его захвата, «столкнулась в тех местах, где проходили грабители, с картинами настоящего вандализма: у портретов прокалывались глаза, с кресел срезались кожаные сиденья, дубовые ящики с ценным фарфором пробивались штыками, ценнейшие иконы, книги, миниатюры и т. п. были разбросаны по полу». Часть похищенного позднее удалось вернуть, ее обнаружили у перекупщиков на рынках и у иностранцев, выезжающих из России.
Грабили, в основном, второй этаж – бывшие царские покои вдоль «императорского» фасада. Начался и погром погреба с ценнейшими винами. Все это потом стало пресекаться большевистскими командирами, но все же грабеж длился несколько часов. Именно в эти часы Иван Ратишвили спасает сокровища, оставшиеся во дворце. Вот что напишет об этом в 1957, к сорокалетию взятия Зимнего, тбилисская газета «Заря Востока»:
«В 1917 году И. Д. Ратишвили занимал пост помощника начальника дворцового управления Зимнего дворца. 25 октября, когда все руководители министерства двора в панике бежали, он единственный своего поста не бросил, понимая, что надо сохранить для народа, для потомства огромные ценности, сосредоточенные во дворце. Под его руководством гренадеры охраны снесли все наиболее ценное в сейфы подвального помещения. У сокровищницы, о местонахождении которой во дворце мало кому было известно, и где хранились, среди прочего, атрибуты царской власти – скипетр со знаменитым бриллиантом Орлова в 185 карат, императорские корона и держава, он поставил для охраны своего 16-летнего сына и двоих самых надежных гренадеров. Когда во дворец ворвались штурмующие отряды, Иван Дмитриевич установил контакт с Антоновым-Овсеенко. Солдаты и матросы с удивлением посматривали на статного полковника, осмелившегося здесь остаться, свободно ориентировавшегося в бесконечных залах и коридорах. Участники штурма и гренадеры рассказали о благородных и патриотических действиях полковника...».
В этом материале не все точно. Юнкер Дмитрий Ратишвили был на пару лет старше. Нет ни слова о том, что пока Иван Дмитриевич защищал сокровища, его собственная квартира была разграблена, как и квартира директора Эрмитажа Дмитрия Толстого. Но вообще, с чего это орган ЦК коммунистической партии Грузии в годовщину «великой революции» вспоминает о человеке, который «классово чужд» советской власти и даже арестовывался? А дело в том, что задолго до этого, еще в 1917-м, с поступком Ивана Дмитриевича был связаны высшие имена в большевистском руководстве.
Рискуя жизнью, князь наотрез отказался отдавать ключи от хранилища солдатам с матросами, потребовав встречи с главным начальством. И вручил их лишь Антонову-Овсенко, зная, что тот организует охрану драгоценностей. Затем звучит имя Анатолия Луначарского. Тот, «вступив в исполнение обязанностей Народного комиссара по просвещению и заведыванию бывшим министерством двора», 4 ноября объявляет «искреннюю благодарность помощнику начальника дворцового управления князю Ратиеву за самоотверженную защиту и охранение народных сокровищ Зимнего Дворца в ночь с 25-го на 26-ое октября 1917 года». На следующий день в газете «Известия ЦИК и Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов» печатается документ, в котором не только благодарность «пом. нач. дворц. управления кн. И. Д. Ратиеву». Есть и такие строки: «Присвоить ему, как лицу, отвечающему за целость дворца, имущества и всех художественно-исторических ценностей, полномочия главного коменданта Зимнего дворца и всех госуд. дворцов и музеев Петроградского района...» Подпись – Владимир Ульянов (Ленин). К тому же вождь мирового пролетариата в те дни называет Ратишвили не иначе, как «товарищ князь».
В своей новой должности Иван Дмитриевич вновь рискует жизнью, но уже вне стен Зимнего дворца. Первое советское правительство переезжает из Петрограда в Москву, туда же перевозится и золотой запас страны. Ратишвили сопровождает «золотой эшелон» и отвечает за его безопасность. Вокруг царит полный хаос, желающих завладеть таким грузом предостаточно. Князю угрожают, всячески препятствуют продвижению поезда, в Твери эшелон даже обстреливают. Но, несмотря ни на что, Ивану Дмитриевичу удается довести состав до Москвы. Эта опасная поездка обыграна в фильме «Посланники вечности», вышедшем на экраны в 1970 году. Правда, там вместо Ратишвили, сопровождающего золото, – некий «князь Оленский», якобы директор Эрмитажа, вывозящий коллекцию музея. Единственное что в реальности связывает Ратишвили с этим фильмом – имя актера, исполняющего роль Оленского, знаменитого Ивана Лапикова.
Когда советская власть крепнет, «бывший князь» оказывается не нужным ей, и Ратишвили не задерживается на государственной службе. Начинается черная полоса его жизни. Он работает переводчиком в различных учреждениях, когда в 1924-м к нему в семью приходят чекисты. Иван Дмитриевич, его дочь Ольга и сестра Софья (жены уже не было в живых) обвинены в принадлежности к некоей «контрреволюционной монархической организации». Приговор – пять лет лагерей. Но документы, подписанные Лениным и Луначарским, не скроешь, не отменишь. И лагерь заменяется высылкой в Екатеринбург, где семья проводит три года. За это время в Москве-реке тонет сын Дмитрий, плечом к плечу с отцом стоявший на охране сокровищ...
В начале 1930-х, недолго прожив в Москве, Ратишвили переезжает в Тифлис, а его дочь выходит замуж за Юрия Львова, племянника князя Георгия Львова, которому Николай II передал власть, отвергнутую великим князем Михаилом. И Львов возглавлял Временное правительство до Керенского, а советская власть такого не забывает… Венчаются Ольга и Юрий в Тифлисе, Иван Дмитриевич, понимая, что им не уйти от репрессий, умоляет их остаться в Грузии, ведь здесь многие «отсиживались» от больших неприятностей. Но молодожены уезжают в Ленинград. Там, после убийства главы Ленинградской области Сергея Кирова, Львовых арестовывают и ссылают в Куйбышев, а в 1938 году Юрия расстреливают. В 1940-м, после ссылки, Ольга с дочерью тоже переезжают в Тбилиси.
Во второй половине 1950-х про заслуги «товарища князя» вдруг вспоминают. Появляется та самая публикация в «Заре Востока», к скромному пенсионеру приходят историки, пионеры, киношники… Ратишвили даже получает квартиру в новостройках Сабуртало, где доживет до девяноста лет. Вспыхнувший интерес к себе он воспринимал спокойно, не любил, как сказали бы сегодня, пиариться. А его самый первый, по горячим следам, рассказ о том, что было в Зимнем дворце, характеризует этого удивительного человека лучше любых официальных документов. Своему двоюродному брату-студенту Военно-медицинской академии в Петрограде он сказал на следующий день после переворота:
«Габо, ты знаешь, вчера я чуть не погиб. Сижу я у себя в комнате и вдруг слышу шум на иорданской лестнице. Выхожу, и что я вижу? По лестнице поднимается чернь. А у меня никакого оружия. Только шпоры... Что делать? Я топнул ногой и закричал: «Мерзавцы! Вон отсюда!» Представляешь, они ушли… А ведь могли... Ведь у меня не было никакого оружия – только шпоры».
Оказывается, все было так «просто»…


Владимир Головин

 
БОРИС КУФТИН

https://lh3.googleusercontent.com/5weKGM8_W1ZNMcIM36s3g91nheLkL90iFunFuPeXm0G4G2eQv0HNSCjlQ0drSzHNkqst8lVeu8Y2V_n-_kIuJL18V5q5P0UJIf1a72n3H8I41Z0-wyKfCYLC6Tq2yku0Zu_WeOrI9jWVFYNV2s0K_iqvCnZfTB8Q5atvxR1bXNwA57IyvtBfgz39jdw6qGsKMiL7yD-MeYfkGAosmhAkXWyDUNiFjicCsJwsP_FFaexznOtdVL8l63H3SmSdRxlbvgFWWchlzjkrLbW9c3R77xBcBG62y14hwwhT5ixkDb6KGxmgSihxK6SUzf80C18rNU4-Lj-208d6Y93ImG2egI9YKkGpz6fCHfbjb3GJKAIRI3T1lF7yJ2Gvt0gk8kA6P9rzIqxkQR1u4H54GOv7PbQIbYqugsYsLiuyZq8socykntmy-UgGRe5d_MVu6t19zR6uEerI0Wg3BCpvIyBi8s0UkOws7wptmpBovuKTC9ZiSvMLYkxY79PbR0nQ3O_hkx6dZ_g2NX4koja_SOxLAVDiHDyARfQIasPOWUaebOzMSXKUnwVCUe-U9mZVsni5SFkqIKYzD8MwkddJvuGizUI2_Z7ZunzMdemHriU=w125-h124-no

Немецкого предпринимателя-авантюриста Генриха Шлимана, во время Крымской войны 1854 года поставившего русской армии бракованное обмундирование (за что император Александр II обещал его повесить), знает весь мир – как археолога-любителя, раскопавшего гомеровскую Трою. Имя профессионала высочайшего уровня Бориса Куфтина сегодня помнят, в основном, его коллеги-археологи, этнографы и историки. А ведь он открыл и исследовал ранее неизвестную яркую культуру Закавказья эпохи бронзы II-го тысячелетия до нашей эры. В корне изменив все представления о прошлом Грузии и Кавказа в целом и доказав тесные связи этого региона с Передней Азией в древности. Можно сказать, что своими выдающимися открытиями Борис Алексеевич отплатил за добро Грузии, которая приняла ученого в трудные годы его жизни.
В 1892-м в Самаре, в семье офицера Бузулукского резервного батальона Алексея Куфтина и его жены-учительницы родился второй из трех сыновей, с малых лет собиравший ботанические и зоологические коллекции, а потом заинтересовавшийся точными науками. В названии воинской части, где служил Алексей Никанорович, определяющее слово – «резервный». Поэтому адъютант командира, не особенно загруженный ратными делами, может «подрабатывать на стороне», а именно – учителем гимнастики в местной гимназии. Борю же родители отправляют за знаниями не только в другое учебное заведение, но и в другой город. Так что в Московский университет юноша отправляется по окончании реального училища в Оренбурге. О том, кем стал в дальнейшем офицер Алексей Куфтин, и как это могло отразиться на судьбе его сына, мы вспомним позднее.
На естественном отделении физико-математического факультета университета Борис успевает проучиться лишь пару лет – в 1911-м его исключают за участие в студенческих беспорядках и высылают из Москвы. Приходится уехать в… Швейцарию и Италию. Такая уж была пора, что подобное могли позволить себе не только те, кого сейчас зовут детьми олигархов. А через два года объявляется амнистия по случаю 300-летия Дома Романовых. Парень возвращается и заканчивает университет по нескольким специальностям. Первая из них – любимая с детства ботаника. Настолько любимая, что, собирая ботаническую и зоологическую коллекции, он проходит пешком (!) от Аральского моря до Ташкента. А еще до получения диплома работает внештатным ассистентом-преподавателем на кафедре ботаники Московской сельскохозяйственной академии и читает курс по этой науке в Народном университете Шанявского.
Второй его диплом – по циклу «антропология, археология, география». И после того, как в 1916-м Борис совершает поездку в Казахстан, он начинает «изменять» ботанике, увлекшись этнографией – наукой, изучающей происхождение народов, их состав, расселение, материальную и духовную культуры. И увлекается настолько, что основоположник научного изучения географии, антропологии и этнографии в Московском университете Дмитрий Анучин оставляет его на кафедре географии для подготовки к «профессорскому званию». В 1919 году Куфтин – уже доцент, которому поручено читать обязательные курсы по истории первобытной культуры и методике музейной работы, проводить полевые практикумы. Авторитет молодого ученого настолько высок, что в том же году он становится научным сотрудником этнографического отдела Московского отделения Российской академии истории материальной культуры. А после смерти профессора Анучина ему доверяют заведовать всем народоведческим циклом (этнографию тогда называли народоведением) в Институте антропологии родного университета.
Чем же заслужил все эти должности исследователь, которому чуть больше тридцати лет? Ведь он еще и заведует отделением Средней Азии и Сибири в Центральном музее народоведения, состоит «непременным членом» Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии при Московском университете. Ответ прост: все его научные утверждения основываются на богатейшем материале, лично собранном в многочисленных экспедициях по самым разным уголкам страны. Он исследует малые этнические группы в Рязанской области, проводит археологические раскопки памятников эпохи неолита в средней полосе России и на Байкале, участвует в исследованиях материальной культуры Северной Осетии и Закавказья, возглавляет экспедицию по изучению древней культуры палеоазиатских и тунгусо-маньчжурских народов. А свои самые знаменитые исследования 1920-х годов он проводит в Крыму. Пройдя там пешком по селам Бахчисарайского района и Южного берега полуострова для изучения традиций, обычаев, одежды, типов поселений и фольклора крымских татар.
В общем, по всеобщему признанию, в 1920-х годах Борис Куфтин – один из виднейших ученых-этнографов, повлиявших на становление целого поколения. Главная его заслуга – изучение материальной культуры в связи с этногенезом, то есть с начальным этапом формирования народов, переходом от отдельных людей к группе с одинаковым бытом и одной культурой. Но в 1929 году происходит событие, не только ставящее под сомнение научные взгляды Бориса Алексеевича, но и драматически изменившее всю его жизнь. Это – совещание этнографов Москвы и Ленинграда, на котором заявлено о «начале новой советской этнографии, основанной на марксистском понимании социально-экономических отношений». Ну никуда не деться от марксизма…
На этом совещании Куфтин и его единомышленники утверждают, что этнографы не должны участвовать в «изучении современности». Ведь их наука – историческая, поэтому, вопреки требованиям марксизма, вопросы взаимоотношения и формирования культур, должны рассматриваться как исторический, а не теоретически-эволюционный процесс. «Культурно-исторический принцип нельзя применить к современному быту, и изучать быт можно лишь постольку, поскольку он дает материал пережитков прошлого». К тому же Борис Алексеевич, отнюдь не искушенный в трудах автора «Капитала», в своем докладе довольно вольно обращается с ключевым для марксистской философии термином «формация». Он говорит о непредусмотренных создателем «великой теории» вненациональных (классовых и политических), расовых и культурных формациях. А одну из основ марксистского учения – точность теоретических формулировок Куфтин пренебрежительно называет «номинализмом», имея в виду, что они порождаются волевым решением, а не необходимостью. И еще в его выступлении – сложно сформулированные теоретические идеи, не совсем ясные для многих участников совещания, но ставшие с годами аксиомами советской этнографии.
В ответ радикалы-марксисты ставят под вопрос само существование этнографии как самостоятельной научной дисциплины и хотят вписать ее в гегелевско-марксистское представление об истории. Основной доклад «Марксизм и этнография» делает человек, не избранный ни в президиум, ни в секретариат совещания. Это бывший следователь полтавского Особого отдела, экс-сотрудник Политуправления войск внутренней охраны Валериан Аптекарь, ставший учеником академика Нико Марра и ученым секретарем подсекции материальной лингвистики Коммунистической академии. Он утверждает, что этнология и марксизм принципиально несовместимы, а потому необходимо ликвидировать этнологию как науку. С такой крайностью не согласен заведующий Отделением этнографического разряда Государственной академии истории материальной культуры Николай Маторин, бывший секретарь «большевика-ленинца» Григория Зиновьева. Но вольного обращения с марксизмом и он простить не может: «Я вынужден с места в карьер отмежеваться от той методологической путаницы, которую мы видели в докладе Б.А.Куфтина…» В унисон звучит заявление товарища Аптекаря : «Я считаю большой ошибкой президиума, что он не гильотинировал первой части доклада Куфтина… Что касается Куфтина, то здесь каждый мог констатировать наличие совершенно первобытного теоретического хаоса мировоззрения. На это не стоило тратить времени».
Затем Маторин продолжает резко критиковать Куфтина в журнале «Этнография». Не будем забывать, что все это происходит в 1929-м, объявленном Сталиным «годом великого перелома на всех фронтах социалистического строительства». В статье вождя говорится об отчаянных попытках «капиталистических элементов нашей страны поднять против наступающего социализма все силы старого мира». И Куфтин, как носитель «старых взглядов», приверженец (страшно подумать!) идеологического плюрализма, объявляется «буржуазным специалистом». Он попадает под «чистку», потом под суд и на три года высылается в село Кубенское Вологодской области. Этот не очень суровый приговор объясняется тем, что до 1937 года еще далеко, «чуждые элементы» пока не уничтожаются, а «перевоспитываются». Произойди все это лет через 7-8, Борис Алексеевич не избежал бы расстрела. Как не избежали нападавшие на него верные марксисты Маторин и Аптекарь.
Впрочем, и в 1929-м ученый мог «загреметь» по-крупному – если бы «органы» прознали о судьбах его отца и брата. Бывший офицер резервного батальона Алексей Куфтин стал полковником деникинских Вооруженных сил Юга России, а затем – врангелевской Русской Армии. В боях, правда, не участвовал, был библиотекарем Морского корпуса в Севастополе. Им и остался в тунисском порту Бизерте, где нашла свой последний приют Русская эскадра – корабли, эвакуировавшие из Крыма около 150 тысяч человек, бежавших от красных. Литератор-эмигрант Николай Кнорринг посвятил Алексею Куфтину главу «Дедушка» в своей книге «Сфаят». В ней мы можем прочесть: «Коренастый, среднего роста старик, крепкого сложения, поражал всех своей кипучей энергией и деятельностью. Чего только не знал полковник Куфтин и что только не умел делать». Умер «старик» Куфтин, не дожив месяц до своего… пятидесятилетия. Не вынес африканской жары. Вместе с ним в Бизерте был и его младший сын Евгений, воспитатель Морского корпуса, позже добравшийся до Чехии.
К счастью для Бориса Куфтина, родство с «беляками» ему не припоминают. И в изгнании, практически лишенный условий для научной деятельности, он продолжает работать, пишет статью «Архитектура туземцев Дальнего Востока» для готовящейся «Дальневосточной энциклопедии». По окончании ссылки его восстанавливают в правах, однако возможности работать в Москве все равно нет – на нем клеймо члена «группы идеологов либеральной буржуазии», на которых лежит страшная вина – «некритическое восприятие буржуазного наследства». И тут, как уже не раз бывало в истории русской интеллигенции, двери перед изгоем широко распахивает Грузия. Основоположник грузинской археологии профессор Георгий Ниорадзе, с которым Куфтин некоторое время работал в Институте антропологии Московского университета, предлагает ему переселиться в Тбилиси. И Борис Алексеевич становится ученым-консультантом по археологии в Государственном музее Грузии. Переезд проходит как нельзя вовремя – в конце 1933 - начале 1934 годов по сфабрикованному делу арестовывается большая группа ученых-гуманитариев, в их числе – девять этнографов, среди которых Наталья Лебедева, ближайшая сотрудница Куфтина.
Конечно же, в Тбилиси приезжает и жена Бориса Алексеевича, выдающаяся пианистка и музыкальный деятель Валентина Стешенко-Куфтина. О ней нельзя не сказать отдельно. Преподавала в родной Киевской консерватории, с успехом концертировала в Москве и Ленинграде, собирала музыкальный фольклор от Керченского полуострова до Дальнего Востока. Уехав в ссылку с мужем, руководит хором в сельском клубе и в Тбилиси тоже не сидит без дела. Не только преподает в консерватории, но и становится научным сотрудником этнографического отделения Государственного музея Грузии. Именно на тбилисский период приходится расцвет ее исполнительского творчества, от мастерства Валентины Константиновны в восторге не только местная публика, но и приезжающие в Грузию Генрих Нейгауз и Святослав Рихтер.
Ее муж, как мы помним, и раньше работавший в Закавказье, сразу же включается в подготовку первой в Грузии археологической выставки «Доклассовое общество в Закавказье». Систематизирует, датирует материалы музеев не только Тбилиси, но и других городов. Историографы считают, что значение этой выставки, организованной под руководством Куфтина и Ниорадзе, «трудно переоценить: целое поколение молодых работников получило здесь методологические установки и богатейшие специальные познания...». Так в Грузии начинается новый этап жизни Бориса Алексеевича – он полностью посвящает себя только археологии.
Сначала в составе отряда, изучающего памятники родового и античного общества, он участвует в Абхазской археологической экспедиции, которой руководит директор Института антропологии, археологии и этнографии Академии наук СССР Иван Мещанинов. А с 1936 года Куфтин уже сам возглавляет экспедиции, исследуя памятники бронзового века в Сачхерском и Самтредском районах. Еще раз едет в Абхазию и потом пишет, что там найден особый культурный комплекс, доказывающий «значительно независимое от Малой Азии культурное достояние широких общественных групп населения Западной Грузии и вообще Западного Кавказа в 1-й пол. II-го тыс.». По итогам этой экспедиции Куфтина через несколько лет издается фундаментальный двухтомный труд «Материалы по археологии Колхиды».
А потом – исследования, приносящие Борису Алексеевичу всемирную славу. По предложению выдающегося грузинского историка Иванэ Джавахишвили, он возглавляет высокогорную масштабную Триалетскую археологическую экспедицию на Цалкинском плато. Четыре года ее работы переворачивают все представления тогдашних ученых о древней истории Грузии. Считалось, что массово использовать металл в ней начали лишь на рубеже I и II тысячелетий до нашей эры, только после появления железа. Куфтин же, раскопав множество памятников от палеолита до раннего средневековья, открыл в курганах Цалкинского плато оседлые земледельческие Триалетскую и Куро-Аракскую культуры, обрабатывавшие золото, серебро и бронзу. Археолог доказал, что они развивались еще с III тысячелетия до нашей эры. И что такая культура «не оставалась вне господствовавших в это время культурных течений и была тесно связана с древнейшими центрами месопотамской цивилизации независимо от Малой Азии». Эти выводы о древнегрузинской истории оказываются настолько выдающимися, что советская власть забывает обо всех «грехах» ученого, и он получает Сталинскую премию второй степени за 1941 год, избирается членом Академии наук Грузии.
Через три года «Вестник Государственного музея Грузии» публикует статью Куфтина «К вопросу о древнейших корнях грузинской культуры на Кавказе», которая подводит итог его десятилетних исследований. Один из самых интересных моментов: в нескольких культурных областях, выявленных на территории древней Грузии, есть схожие сельскохозяйственные орудия, применяемые и в современности! В характерной для себя манере, используя большой сравнительный материал и археологические параллели, Куфтин доказывает самобытность открытых им древних кавказских культур. Грому подобен четкий вывод: «Открытие в Триалети очага высокой культуры эпохи средней бронзы… и возможность проследить его местное развитие… явились серьезнейшим ударом по господствовавшим до этого времени теориям о миграции грузинских племен на территорию их современного расселения из Малой Азии, Каппадокии и Киликии».
Иными словами, русский ученый доказывает, что грузинские племена ниоткуда не приходили, а являются коренными жителями Южного Кавказа. Современные археологи подтверждают это. Вот что пишет о Куфтине один из них, О. Джапаридзе: «Им с самого же начала была воссоздана в основном правильная картина культурно-исторического развития и сделан вполне обоснованный вывод, что древнейшие корни истории грузинского народа следует искать в далеком прошлом, в культуре эпохи бронзы. Дальнейшие исследования, давшие огромный фактический материал, еще более уточнили и утвердили выдвинутые им положения о ранних стадиях истории Грузии».
После войны Куфтин проводит в Самачабло и Имерети исследования, логически продолжающие триалетские раскопки, начинает работать и за пределами Грузии (лауреату Сталинской премии ничего не запретишь). В составе Южно-Туркменской комплексной археологической экспедиции он получает в 1952-м важные данные для изучения древнейшей истории Средней Азии и весной следующего года докладывает о них на сессии Отделения исторических наук АН СССР. Кто тогда мог предположить, что жить ему с супругой остается лишь несколько месяцев! Жизнь, увы, бывает страшнее любых трагических сюжетов, даже сочиненных Уильямом Шекспиром.
Летом 1953 года ученый, наконец вернувшийся на всесоюзную арену, и его жена, ставшая заведующей кафедрой фортепиано Тбилисской консерватории и написавшая диссертацию о древнейшем музыкальном инструменте «Флейта Пана», отдыхают в местечке Лиелупе под Юрмалой. Обоих уже пригласили работать в Киев. Но… Выходя рано утром из домика, Борис Алексеевич натыкается на острый кол, подпирающий дверь, и пока добирается до врачей, истекает кровью. Потом появились слухи, что его убили, но доказано это не было. В больнице Валентина Константиновна просит оставить ее наедине с покойным мужем и кончает с собой. Не забыв написать завещание: передать Святославу Рихтеру ее рояль...
Супруги Куфтины навеки остались на грузинской земле, они лежат рядом в старом Пантеоне общественных деятелей на Верийском кладбище. А в старом Тбилиси, между улицами Лермонтова и Абесадзе, есть улица, носящая имя Бориса Куфтина, доказавшего, что «прекрасная родина грузинского народа должна рассматриваться и как прародина его культуры».


Владимир Головин

 
МИХАИЛ НАКАШИДЗЕ

https://s14.postimg.org/7i0fzy6q9/image.jpg

Страшный взрыв сотрясает в августе 1906 года Аптекарский остров Санкт-Петербурга – элитное дачное место того времени, некий аналог нынешней подмосковной Рублевки. Две бомбы террористов-смертников из «Союза социалистов-революционеров максималистов» разносят значительную часть казенной дачи главы российского правительства Петра Столыпина. Сам Петр Аркадьевич чудом остается целехоньким, он залит не алой кровью, а… синей жидкостью – из пролетевшей над его головой чернильницы. Но были ранены его трехлетний сын и 12-летняя дочь, едва не лишившаяся ног и на всю жизнь оставшаяся инвалидом. А еще – около 100 человек, из которых 30 погибли на месте и несколько скончались в больнице. Газета «Русское слово» сообщила: «Из числа жертв взрыва на даче председателя совета министров П.А. Столыпина – гвардии штаб-ротмистр запаса князь Михаил Александрович Накашидзе, изобретатель того бронированного боевого пулеметного мотора, о котором недавно писалось на столбцах нашей газеты». Грузинский князь, за пару лет до этого создавший первый российский броневик, пришел к Столыпину обсудить дальнейшую судьбу своего детища. После его гибели бронеавтомобилями в России перестают интересоваться вплоть до Первой мировой войны.
Когда в 1873-м у гурийского князя Александра Накашидзе, в перерыве между сражениями оказавшегося в Москве, родился сын Михаил, герой Кавказской и Крымской войн не сомневался: его единственный наследник тоже станет военным. Мальчику было два года, когда полковник Накашидзе вновь отправился на Кавказ, где, отличившись в боях, он станет начальником Аварского округа, воинским начальником Западного Дагестана, Елизаветпольским губернатором, генералом от кавалерии. И молодой князь оправдывает надежды отца. Окончив Пажеский корпус, он получает направление на гражданскую службу, коллежским секретарем, но добивается перевода сначала в 43-й Тверской драгунский, а затем – в лейб-гвардии Гродненский гусарский полки. Надо сказать, что для кавалерии это необычный офицер. Он проявляет интерес не столько к лошадям, сколько к передовой технике того времени – автомобилям. И в 29 лет выпускает книгу «Автомобиль, его экономическое и стратегическое значение для России». В ней – красочные перспективы будущего армии. Ознакомимся лишь с основными из них:
«Самую большую услугу в России автомобиль, конечно, окажет Военному ведомству... Он будет способствовать мобилизированию войск и подвозу припасов в местностях, где мало железных дорог и подъездных путей и даже на Кавказе, наиболее нуждающемся в этом отношении. Но взглянем шире, посмотрев на Восток… где в особенности заметно отсутствие удобных путей сообщения и, наоборот, всюду прекрасные грунтовые дороги... Почему нельзя предположить, что для горных мест не будут выработаны вьючные автомобили, ведь разбираются же конно-горные орудия; что же тут невозможного? Таким образом, автомобиль и в военном отношении будет, несомненно, иметь широкое применение для целей нашей армии и сослужит и в этом отношении… великую службу». А это – из рецензии во 2-м номере альманаха «Исторический Вестник» за 1902 год: «Автор подробно объясняет, в какой степени страдает в экономическом отношении Кавказ от примитивных способов передвижения по шоссейным дорогам, и, как военный, обращает также внимание на затруднения, которые встречают повсеместно войска на Кавказе в вопросах довольствия и быстрого передвижения».
При этом князь не ограничивается лишь теорией. Оказывается, что у него есть и талант предпринимателя, а это помогает совмещать военную карьеру с гражданской коммерческой деятельностью. Все в том же 1902-м он, на паях с известным автомобилистом графом Потоцким и полковником Головиным, основывает в Варшаве товарищество «Большой международный гараж автомобилей», получающее известность под названием «Интернациональ». Основная деятельность – торговля импортными автомобилями, в основном французскими, но начинаются попытки создать и собственное производство. Так что уже через год российская пресса пишет об автомобиле «Интернациональ» с мотором до 20 лошадиных сил. И подчеркивает: варшавская фирма использует не только французские агрегаты, но и запчасти собственного изготовления. А потом «Интернациональ» создает и два своих 10-местных автобуса.
Но этого деятельному князю мало. Вместе с варшавскими фирмами «Рентел» и «Романовский» он участвует в организации омнибусного сообщения в Царстве Польском, а главное, налаживает торговые отношения с французской автомобилестроительной фирмой «Шаррон, Жирардо и Вуа». Оказывается, что там создан один из первых в мире образцов бронетехники, экспериментальный бронеавтомобиль «Шаррон50CV», названный «автопулеметом». Еще в 1902 году фирма представила на Парижской выставке частично бронированный автомобиль, но французская армия отказалась от него, и через два года отставной полковник Гюйе спроектировал полностью бронированную машину с пулеметной башней.
Энтузиаст всего нового Накашидзе обращает на эту новинку особое внимание. Причем настолько пристальное, что передает управление «Интернационалем» другим собственникам, уходит в отставку и становится директором отдела броневых автомобилей фирмы «Шаррон». Правда, там изготовлены всего два броневика, но Накашидзе совершенствует их конструкцию. Планы его грандиозны, однако свершиться им мешает Русско-японская война 1905 года. Потомственный военный Накашидзе уходит на нее добровольцем, получает чин подъесаула (штаб-ротмистра), командует отрядом разведчиков 7-го Сибирского казачьего полка. И убеждается на этой войне, насколько полезны могут быть броневики. А раз так, надо действовать.
Князь сообщает командующему 1-й Маньчжурской армией генерал-адьютанту Николаю Линевичу об идее оснащения армии «неуязвимыми пулеметными автомобилями», предлагает заказать такой броневик для испытаний во фронтовых условиях. Генерал в восторге, и, заручившись его поддержкой, Михаил отправляет начальнику Штаба русских войск на Дальнем Востоке письмо, которое начинается так: «22 сего июля я имел честь получить от Вашего Превосходительства извещение о согласии Главнокомандующего на производство опыта с боевым автомобилем на мой счет. Во избежание каких бы то ни было недоразумений, прошу точно указать данные, которым должен удовлетворять автомобиль и условия его приобретения казной. Я предлагаю следующие данные…». В перечислении – те условия, которые Линевич выдвинул к конструкции броневика. Посредничество при оформлении сделки и финансирование доставки машины Накашидзе берет на себя.
Следующий этап – уже Военное министерство. Там инициативу князя одобряют, но на таких условиях: броневик строится французами с учетом изменений и доработок, внесенных Накашидзе, однако российское министерство не гарантирует его покупки. Оно лишь оплачивает провоз автомобиля и приглашение механика фирмы для технического обслуживания машины. Обязанности шофера после доставки броневика в Маньчжурию и применения его в бою Михаил тоже берет на себя. Уладив все многочисленные формальности и, преодолев все подводные течения бессмертной российской бюрократии, князь отправляется с фронта через всю империю на станцию Александрово Варшавско-Венской железной дороги, куда должны отправить заказ. Но когда автомобиль добирается до Санкт-Петербурга, война с японцами уже полгода как позорно завершилась. А ведь князь, на свой страх и риск, заказал еще 11 машин, которые уже официально именуются «Накашидзе-Шаррон». И шесть из них в стадии сборки...
Накашидзе пытается получить разрешение на беспошлинный ввоз в Россию остальных пяти броневиков, он готов оплачивать все расходы на перевозку и испытания, он гарантирует: «Если Военное Ведомство не пожелает их приобрести, они немедленно будут отправлены мною обратно во Францию». Но вот что сообщает в 1905 году начальник управления военных сообщений Генерального Штаба: «Подъесаул князь Накашидзе докладной запиской от 3 декабря с.г. просил о безотлагательном пропуске через таможню еще пяти таких же бронированных автомобилей, но в этой просьбе ему было отказано 8 декабря, так как предположено приобрести лишь один мотор на предмет испытания его военным ведомством».
Броневик и водителя-француза привозят в Петербург лишь через четыре месяца после декабрьской просьбы Накашидзе. А в Главном артиллерийском управлении (ГАУ) для испытания новинки создается специальная комиссия под председательством авторитетнейшего специалиста – члена Артиллерийского комитета Военного министерства генерал-лейтената Михаила Тахтарева. С марта по май 1906 года броневик четырежды прогоняют из Петербурга в Ораниенбаум, Токсово и по другим маршрутам. Испытания пулеметной башни и обстрел брони пять раз проводятся на стрельбище Ружейного полигона Офицерской стрелковой школы. И 30 июня появляется документ под названием «Журнал комиссии при ГАУ для испытания бронированного автомобиля, снабженного пулеметом».
В нем бронеавтомобиль «Накашидзе-Шаррон» признается вполне пригодным для разведки, связи, борьбы с конницей и преследования отступающего противника. Но при этом называются и недостатки. Они связаны в основном с одной из исконных российских проблем – дорогами и бездорожьем, для которых у французской машины оказываются низкие маневренность и проходимость. Кроме того, слабоваты броня и вооружение. Комиссия не спешит отказываться от явно перспективного новшества, но немедленно брать его на вооружение побаивается. Ее вывод гласит: «Доставленный автомобиль не удовлетворяет некоторым условиям поставки, а потому и не может быть допущен к приему». Накашидзе не сдается и отправляет докладную записку начальнику Главного управления Генерального штаба генерал-лейтенанту Федору Палицину. Ведь тот не подчинен военному министру и интересуется всеми новшествами. Записка эта весьма обширна, поэтому познакомимся с ее главными положениями:
«Построенный мною автомобиль был приспособлен к условиям войны на Дальнем Востоке. Нынешнее политическое положение на этой окраине вовсе не дает оснований предполагать, что мы не накануне новых осложнений с нашим врагом. Японское военное министерство уже два раза обращалось на наш завод с просьбой поставить ему 50 автомобилей, а комиссия китайских офицеров, приезжавшая для осмотра автомобиля, сделала нам заказ на 150 автомобилей для китайского правительства. Будучи связан со мной контрактом, завод был вынужден временно отказаться от этих заказов, но если до 1 сентября с.г. я не представлю заводу от Русского Правительства заказа известного количества автомобилей… то завод будет вправе поставлять бронеавтомобили кому угодно… Было бы грехом перед Родиной лишить Русскую Армию такого необходимого вида оружия, тем более, что в случае возникновения военных действий мы, за неимением автозавода, будем поставлены в невозможность получить бронированные автомобили из-за границы… В заключение считаю долгом добавить, что, идя навстречу Правительству в виду его тяжелого денежного положения, мы готовы были бы открыть в Петербурге крупный автомобильный завод».
И генерал Палицин решает продолжить испытание броневика – на маневрах во время Красносельского лагерного сбора, а князь вновь не боится рисковать, взяв на себя все расходы, связанные с участием его детища в маневрах. Но бездорожье не исчезает, броня с вооружением остаются те же, и очередная комиссия, на этот раз возглавляемая генерал-майором Анатолием Розеншильдом фон Паулином, делает такой вывод: «Ограниченное время, данное для испытаний, а главное, весьма незначительный район маневров… при возможной скорости движения автомобиля 60 верст в час, весьма ограничивали круг его действий, а поэтому Комиссия признала, что испытания далеко не полны и желательно поставить их на более широкую ногу». Тем не менее начало отчета обнадеживающее:
«На практике выяснилось, что автомобиль весьма пригоден… для широкой разведки в тылу и на флангах противника; для прорыва с разведывательной целью сквозь цепь противника; для службы связи в сфере огня противника, особенно при значительном развитии сети путей; как удобная вышка для производства наблюдений на ровной местности.., для различных вспомогательных целей при партизанских действиях; для быстрой доставки в боевые линии патронов и снарядов, а равно пополнение убыли офицеров; для преследования противника и постоянное беспокойство со всех сторон пулеметным огнем».
А затем – выводы, положившие конец надеждам Накашидзе: «Хотя комиссии поручено было высказаться о тактическом значении броневого автомобиля, тем не менее нельзя обойти молчанием и некоторые технические стороны, существенно влияющие на тактическое применение автомобиля». И повторяется то, что было высказано предыдущей комиссией: «Бронеавтомобиль Накашидзе… получит широкое применение лишь в сфере густой сети шоссе,.. легко застревает в грязи, малоповоротлив на дорогах…». Есть и претензии к различным элементам конструкции. В общем, выводы обеих комиссий совпадают: в таком виде броневик не пригоден для применения в русской армии.
Накашидзе пытается модернизировать свою машину с учетом полученных замечаний. Он выставляет рекламацию производителю брони, и Путиловский завод устанавливает новые листы, полученные из Франции. Модернизируются смотровые щели. Но с главной проблемой, плохой проходимостью по российскому бездорожью, ничего сделать нельзя… Тем не менее конструктору выдают за его старание немалую премию – тысячу рублей, и он продолжает работать над новой, более совершенной машиной. А существующую модель, под впечатлением кровавых событий революции 1905 года, решает предложить Министерству внутренних дел – «для поддержания внутреннего порядка», выполнения полицейских и охранных задач. С этим предложением, а также с кучей различных чертежей Накашидзе и отправляется на прием к председателю Совета министров Столыпину, который совмещает этот пост с должностью главы МВД. В то время, чтобы попасть на прием к премьеру, надо было просто прийти и записаться…
Князь был уже в приемной Столыпина и ждал своей очереди, когда к даче подъехало ландо, из которого вышли два жандармских офицера с туго набитыми портфелями. Они уверенно идут к кабинету премьера, но швейцар замечает, что их каски – устаревшего образца. Вместе с начальником охраны он пытается преградить им путь, но террористы, стараясь не упустить шанс, бросают портфели с бомбами прямо у приемной. В ландо возле подъезда детонирует третья бомба… Как звали эсеров-«шахидов» для нас не имеет особого значения, но вот имена тех, кто прямо способствовал этому теракту…
Взрывные устройства изготовлены в динамитной мастерской большевистской «Боевой технической группы» Леонида Красина, будущего первого Народного комиссара внешней торговли СССР, а затем – советского полномочного представителя в Англии. Мастерская эта располагалась в московской квартире… Максима Горького. А охранял ее знаменитый боевик-налетчик Симон Тер-Петросян – тот самый Камо, совершивший в Тифлисе кровавое ограбление банка и бежавший из Метехской тюрьмы. Такие вот «буревестники революции, борцы за народное счастье», готовые продать свою страшную продукцию кому угодно.
Среди погибших от их «изделий» – не только чиновники, военные и полицейские. Вдова статского советника с ребенком, горничная, крестьянка, няня, неустановленная женщина на 8-м месяце беременности, курьер, лакеи, официанты, харьковский мещанин, жена прапорщика запаса… А это – из записки товарища (заместителя) министра внутренних дел: «12 августа 1906 года был убит среди других явившийся к Министру с предложением для полицейских и охранных целей изобретенного им типа автомобиля штаб-ротмистр князь Михаил Александрович Накашидзе, и вместе с ним погибли все чертежи, планы, договоры с французской автомобильной компанией и прочие документы, относящиеся к его изобретению».
Каким Накашидзе видел свой новый броневик, так и осталось неизвестным. Но его друг, отставной гвардии полковник Александр Офросимов продолжает «пробивать» бронеавтомобиль и, в конце концов, в 1907 году военное ведомство России покупает одну машину у французов. Броневик вновь тщательно испытывали, и он снова «показал высокие скорости движения по хорошим шоссе и полное отсутствие проходимости по грязным дорогам или проселкам». Так что с него снимают броню и переделывают в обычную легковушку. Всего с 1905 по 1908 годы фирма «Шаррон» изготовляет по чертежам Накашидзе несколько броневиков, но в Россию попадают только два. Остальные не пропускает таможня Германии, а вскоре немецкая фирма «Бенц» выпускает их копии. Два броневика немцы официально покупают у французов, отправляют в одну из крепостей Восточной Пруссии и используют во время Первой мировой войны. А «Накашидзе-Шаррон», купленный французскими военными, воюет в Бельгии. Тогда каждый броневик играл большую роль в бою.
Такой интерес к машине, оказавшейся ненужной в России, понятен. Она была довольно передовой для своего времени. Именно ее технические решения стали в дальнейшем классическими: полностью бронированный корпус, вращающаяся башня с перископом, не боящиеся пуль шины. Неслучайно в отчете комиссии Розеншильда фон Паулина были «вещие» слова: «бронеавтомобили имеют широкую будущность как вспомогательное средство на поле боя». Русская же армия, так и не получив собственные броневики, в годы Первой мировой войны втридорога закупала их у различных зарубежных фирм. Дураки и дороги…
Михаила Накашидзе похоронили на Никольском кладбище северной столицы. Теперь найти его могилу трудно. Но там, где стояла злосчастная дача, разбили цветник и возвели гранитный обелиск, первый камень которого заложил Столыпин. Волею судьбы он сохранился в эпоху, когда памятники «проклятого царского режима» нещадно уничтожались. А в 1991-м на нем восстановили икону Воскресения Христова, написанную монахинями Новодевичьего монастыря, и медную мемориальную доску.
Сейчас это – единственное место, где можно почтить память конструктора-новатора Михаила Накашидзе. Не удалось найти даже отдельную фотографию князя. А как хотелось бы посмотреть на лицо человека, видевшего дальше остальных.


Владимир Головин

 
ЮСТИН ДЖАНЕЛИДЗЕ

https://scontent.ftbs1-2.fna.fbcdn.net/v/t1.0-9/27067359_399662957159468_1097429242085090192_n.jpg?oh=7832349c4224c0f2f62f7f57ecc511a4&oe=5B17E837

Он – единственный грузин, имя которого носит сегодня крупный медицинский центр России, и один из немногих, с кем Сталин прилюдно говорил на родном языке. Он прошел путь от врача военно-полевого госпиталя Первой мировой войны до главного хирурга Военно-Морского Флота СССР и председателя правления Всесоюзного общества хирургов, то есть главы советской хирургии. Он первым в мире успешно зашил рану восходящей аорты и не успел получить присужденную ему Сталинскую премию первой степени, потому что сердце не выдержало обвинений в «преклонении перед Западом». Имя этого уроженца грузинского города Самтредиа пишут по-разному – Иустин или Юстин, а вот фамилия – одна из самых громких в мировой медицине: Джанелидзе.
Имеретинский крестьянин Ивлиан (Юлиан) Джанелидзе сделал все возможное, чтобы его сын поступил в Кутаисскую классическую гимназию. Происходит это не сразу, так что Юстин получает аттестат зрелости лишь в 20 лет. Но тут же превосходит все ожидания отца – отправляется в Харьков и становится студентом медицинского факультета тамошнего университета, одного из старейших в Восточной Европе. Однако учится в нем лишь два года – в 1905-м вся Российская империя бурлит, революционные настроения не обходят и молодого грузина. А со студентами-вольнодумцами разговор тогда был краток: отчисление. Но интерес к медицине берет верх над политикой, а особенность тогдашних реалий в том, что даже при скромных деньгах крестьянский сын может позволить себе обучение за границей. И Юстин на четыре года отправляется в... Женеву.
В 1909-м, защитив диссертацию о сложных опухолях-тератомах, он возвращается в Россию. И, доказывая что не зря провел время на чужбине, сдает сложные экзамены. Сначала – государственные в Московском университете, с отличием получив звание лекаря. Потом – в Военно-медицинской академии в Петербурге, на степень доктора медицины. Так за восемь лет он проходит путь от гимназической скамьи до диплома доктора наук. Затем – кафедра госпитальной хирургии Петербургского женского медицинского института, то есть огромная практическая работа. И молодой врач решает посвятить себя хирургии сердца, крупных сосудов и органов брюшной полости.
В первый же год работы он делает сложную операцию раненному в сердце и через пару лет представляет выздоровевшего пациента авторитетнейшей аудитории на 12-м съезде Пироговского общества. В том же 1913 году – первая печатная работа в журнале «Русский врач», и первое во всем мире (!) успешное зашивание раны восходящей аорты. Статья об этой уникальной операции появляется в 1915-м, когда ее автор уже носит военную форму – идет Первая мировая война. Джанелидзе проходит ее от первого до последнего года, вернее, проезжает. Вначале он – младший, а потом – старший врач полевого военно-санитарного поезда, такого, какой можно увидеть в фильмах «Офицеры», «На всю оставшуюся жизнь», «В огне брода нет», «Поезд милосердия»… Четыре года борьбы за человеческие жизни под перестук колес становятся огромной школой для молодого хирурга. Раны, которые ему приходится врачевать, заставляют заняться и пластической хирургией. Причем не только кожи, но и остальных тканей. Вернувшись с фронта в 1918-м, он приходит на кафедру общей хирургии Петроградского медицинского института, а через три года уже возглавляет ее.
Именно 1920-е годы приносят ему авторитет в медицине. И в практике, и в науке. Он публикует работу о новом, лучше приживляющемся методе пересадки кожи. На 17-м съезде российских хирургов делает доклад о заживлении язв, исходя из собственного опыта. По конкурсу избирается заведующим кафедрой госпитальной хирургии Ленинградского мединститута. Занявшись пластикой лица, публикует статью, обобщающую 180 операций в этой области медицины. Предлагает новую технику шва при переломах надколенной чашки и свой, особенно эффективный метод вправления вывиха в тазобедренном суставе, во всем мире ставший известным как способ Джанелидзе. А из специальной литературы мы узнаем, что, «располагая весьма большим для того времени числом лично произведенных операций по поводу ранений сердца и подведя итоги 535 имеющихся в отечественной и зарубежной литературе наблюдений за первые 25 лет (1896-1921) оперативного лечения ран сердца, Джанелидзе публикует монографию «Раны сердца и их хирургическое лечение».
В общем, на что только не распространяются его опыт и знания! А в 1934 году имя Юстина Ивлиановича оказывается связанным с первыми часами после убийства одного из руководителей Советского Союза Сергея Кирова, возглавлявшего Ленинградский обком партии. Прочтем несколько документов:
Срочное сообщение ленинградских чекистов народному комиссару внутренних дел: « Наркомвнудел СССР – тов. Ягода. 1 декабря в 16 часов 30 минут в здании Смольного на 3-м этаже в 20 шагах от кабинета тов. Кирова произведен выстрел в голову тов. Кирову… Тов. Киров находится в кабинете. При нем находятся профессора-хирурги Добротворский, Феертах, Джанелидзе и другие врачи»… Воспоминания врача санчасти Смольного дворца Марии Гальпериной: «Подошел крупнейший хирург страны профессор Джанелидзе, он спросил меня: «Кто первый видел Кирова после выстрела?» – «Я». – «Он был еще жив?» – «Нет, – ответила я, – он погиб сразу же». – «Так почему вы до сих пор делаете искусственное дыхание?» – «Потому что хочу его спасти». – «Не спасете уже, – с горечью отвечал профессор. – Все... Перед смертью мы бессильны»... Из акта медицинского заключения о смерти Кирова: «В 5 ч. 40 мин. прибыл профессор Джанелидзе. Он застал тов. Кирова, когда ему производилось искусственное дыхание. При исследовании констатировал: пульса и дыхания нет, тоны сердца не выслушиваются. Положение признано совершенно безнадежным».
Итак, Киров умер сразу, но врачи, от страха и отчаяния, делали ему искусственное дыхание, пока не появился Джанелидзе, приказавший составить акт о смерти и поставивший под ним свою подпись. В это время второй секретарь обкома Михаил Чудов в панике звонит Сталину. У того совещание, он не берет трубку, но когда ему сообщают о случившемся, перезванивает сам. Узнав, что в тот момент врачи составляют заключение, и что среди них – его земляк, приказывает передать ему трубку. Джанелидзе начинает разговор по-русски, но вождь настаивает, чтобы он перешел на грузинский. Причем Сталина интересуют не только медицинские подробности, хирург озадаченно отвечает на вопросы и о том, какая одежда на задержанном убийце Кирова – советского или иностранного пошива. Впрочем, этим же интересуется у своих ленинградских подчиненных и главный чекист Ягода. Сталин возложил на себя расследование убийства ближайшего соратника, и ему надо знать, не ведет ли след за рубеж.
Потом – страшная вторая половина 1930-х. К счастью, Джанелидзе избегает участи коллег, стоявших с ним у тела Кирова – врачи Василий Добротворский и Давид Боген были расстреляны. Юстин Ивлианович же смог продолжить работу, хотя на 23-м Всесоюзном съезде хирургов резко раскритиковал отечественную медицину за низкий уровень хирургической помощи тем, у кого были ранены сухожилия кисти. В то время большинство советских хирургов считало, что сухожильный шов относится к малой хирургии и не требует особой техники и навыков. Методы же, предложенные Джанелидзе, помогли уменьшить количество инвалидов среди людей с поврежденными сухожилиями. А на различных конференциях он делает еще и очень важные доклады о лечении аппендицита и заболеваний брюшной полости.
Ему есть, чем поделиться. Он – уже председатель совета неотложной хирургии Ленинграда, научный руководитель Ленинградского института скорой помощи, где, по его инициативе, внедряются важные новшества. Первое: вводятся утренние конференции, и вскоре эту практику перенимают все клиники и больницы страны. Второе: впервые в медицинском учреждении такого профиля открывается специальное отделение для обожженных. Вместе с Московским НИИ скорой помощи им. Н.В. Склифософского этот институт становится центром организации и развития службы скорой помощи всего Советского Союза. Делится Юстин Ивлианович опытом и с зарубежными коллегами, к которым приезжает во главе научных организаций. В каких только странах он не побывал на международных съездах хирургов, даже в экзотическом Египте!
А в 1939-м Джанелидзе вновь надевает военную форму – его назначают главным хирургом Военно-Морского Флота (ВМФ) СССР и дают воинское звание дивизионного врача (генерал-лейтенанта медицинской службы). Он очень много делает для организации лечения бойцов раненых и заболевших бойцов на советско-финской войне. Что, конечно, не мешает ему продолжить исследования и на «гражданке». Через пару лет в журнале «Новый хирургический архив» появляется работа «Тысяча случаев оперативного лечения ран сердца», написанная им вместе с профессором Г. Каменчиком. В ней проанализированы результаты клинических наблюдений многих коллег, в том числе и десяти операций, сделанных им самим. А с началом войны поле его деятельности – не только все, что связано с флотом. Он нужен и в ставшем ему родным Институте скорой помощи, где, говоря научным языком, меняется профиль поступающих больных: это, в основном, пострадавшие от огнестрельных ранений и ожогов. В блокадном Ленинграде он остается до декабря 1941 года, пока не была эвакуирована Военно-морская медицинская академия.
В начале Великой Отечественной войны Джанелидзе приложил много усилий для организации высококвалифицированной медицинской помощи раненым бойцам на базе многочисленных медицинских учреждений Ленинграда. Оставался в блокадном городе до декабря 1941 года, только тогда его эвакуировали в Киров, где находилась Военно-морская медицинская академия. В 1942-1945 годах работал начальником клиники Военно-Морского флота, начальником кафедры госпитальной хирургии Военно-морской медицинской академии (1943-1946). Подготовил сотни врачей для фронтовых и тыловых госпиталей, много занимался обобщением и распространением передового опыта военной хирургии, за годы войны лично выполнил тысячи наиболее сложных операций. Многократно выезжал на фронт для оказания практической помощи военным хирургам.
На его плечах – организация лечения и эвакуации моряков, консультации по проведению сложнейших операций в госпиталях и, конечно, практическая деятельность. Во время войны, она, увы, очень обширна. Особенно во время блокады Ленинграда. И Джанелидзе широко использует боевой опыт хирургической работы и лечения ожогов. «Корабельный врач – он особый, высококвалифицированный. Потому что на корабле ему не у кого учиться, и никто не даст мудрого совета. Корабельный врач принимает только единственное и правильное решение». Эти слова Юстина Ивлиановича стали своеобразным кодексом морских медиков. Но военный флот – не только Балтика, и генерал-лейтенанта Джанелидзе переводят в Москву. Оттуда – командировки на фронты для помощи военным хирургам. А в октябре 1942 года, по личному приказу Сталина, главный хирург ВМФ спешно прерывает инспектирование Северного флота и вылетает в родную Грузию. Однако времени для сентиментальных воспоминаний там мало – в Тбилиси надо спасать жизнь одного из лучших флотоводцев страны.
Дело в том, что по дороге в Туапсе, на Гойтхском перевале, бомба попадает в машину, в которой едет заместитель главкома Военно-Морского Флота адмирал Иван Исаков, недавно назначенный еще и заместителем командующего, членом Военного совета Закавказского фронта. С тяжелейшим ранением бедра, то и дело теряющего сознание, его доставляют в Сочи, а затем, через Сухуми – в Тбилиси. Увидев рану адмирала, Джанелидзе, хорошо знающий его по блокадному Ленинграду, откровенно говорит, что спешно нужна операция, но ногу спасти не удастся – началась гангрена. В ответ он слышит, что главное – спасти голову. После сложнейшей операции Исаков лечится еще три месяца и отправляется в Москву, в Штаб ВМФ. А Джанелидзе проводит еще более тысячи операций, в том числе – свою сотую на огнестрельной ране легкого, лично готовит сотни врачей для фронтовых и тыловых госпиталей, лечит переживших блокаду ленинградцев и их защитников.
Особенно знаменательным для него становится 1943 год. На берега Невы возвращается Военно-морская медицинская академия, и Джанелидзе – единственный и бесспорный кандидат на должность начальника кафедры госпитальной хирургии. Основываясь на военной практике, он делает в Пироговском обществе доклад, резко перевернувший взгляды советских хирургов. Изданную на основе этого доклада монографию «Бронхиальные свищи огнестрельного происхождения» специалисты единодушно признают венцом научного творчества Юстина Ивлиановича. А опыт, приобретенный на операциях других сложных ранений, позволяет ему предложить несколько основанных на пластике новшеств в восстановительной хирургии –костнопластическую ампутацию бедра, операции по восстановлению ладони и большого пальца, по пересадке сухожилий кисти.
В том же году на 3-м пленуме Ученого медицинского совета при Медико-санитарном управлении ВМФ СССР Джанелидзе представляет свое изобретение – сосудистый компрессор, позволяющий перевязывать крупные артерии у раненых, избегая послеоперационных осложнений – параличей и гангрен. Виднейшие ученые страны единогласно одобряют этот аппарат, его начинают использовать в различных клиниках. Во всеобщую практику входят и предложенные хирургом-новатором оригинальные методы лечения вывихов и переломов. Кстати, именно Джанелидзе, уже после войны, предложил выделить анестезиологию в отдельную специальность.
В мирное время высококлассный специалист во всех разделах хирургии доказывает, что его «конек» все-таки хирургия неотложная. Почти четверть века возглавляет он кафедру госпитальной хирургии Ленинградского медицинского института (ныне – Первый Санкт-Петербургский государственный медицинский университет имени академика И.П. Павлова) и одним из первых в стране создает там травматологическое отделение. Он убежден: лечением поврежденных рук и ног должен владеть каждый уважающий себя хирург, и к этому необходимо особо готовить студентов. Свой девиз: «В сомнении – госпитализируй, и чем раньше – тем лучше!» он делает основным в обучении будущих врачей. А уж как он обучал, свидетельствует один из его коллег: «Джанелидзе был талантливым педагогом – педагогом по призванию. Он любил заниматься с молодежью, с увлечением отдаваясь этому делу в течение всей своей жизни. Большое педагогическое и методическое мастерство, глубокое понимание учебного процесса, четкость и ясность формулировок, высокая эрудиция талантливого клинициста делали его лекции и разборы больных блестящими как по форме, так и по содержанию».
А теперь слово – выдающемуся человеку, весьма далекому от медицины, но все равно побывавшему на лекциях Юстина Ивлиановича, которого она назвал «замечательным ленинградским хирургом». Это ... Аркадий Райкин:
«Джанелидзе, преподававший в Военно-медицинской академии, нередко читал лекции непосредственно в клинике. И, надо сказать, они пользовались таким успехом, что на них стремились попасть почти все ходячие больные. Он этому не препятствовал. Прекрасный рассказчик, эрудит, он считал необходимым передавать студентам не только сугубо медицинские, но и, если так можно выразиться, человековедческие знания. Помню его блистательную лекцию, посвященную ранению и смерти Пушкина. Он говорил как истинный знаток истории литературы, как тонкий психолог. И в то же время это была лекция именно врача. Подробно описав, каким образом доктора пытались спасти поэта, он задал студентам вопрос, что бы они стали делать, оказавшись на их месте, но располагая возможностями современной медицины. Из той лекции-дискуссии можно было сделать вывод, что современная медицина могла бы сохранить Пушкину жизнь. Но говоря об антибиотиках, хирургических лазерах и надежных способах пересадки органов, Джанелидзе подчеркивал, что научный прогресс не самоцель, а всего лишь средство достижения цели. И что носителям научного прогресса надлежит сознавать врачевание как идею нравственную, гуманистическую».
Вот с какой неожиданной стороны раскрывается этот хирург. Воистину, талантливый человек талантлив во всем! Но, конечно же, интересно послушать и медиков-профессионалов. Известный врач, писатель и популяризатор медицинских знаний Лев Фридланд: «В конце 1948 года на научную конференцию Пироговского общества хирургов в Ленинграде перед началом заседания пришла молодая девушка. Она легко поднялась на второй этаж, также легко прошла ряд комнат и нашла председателя Общества. Через несколько минут конференция открылась большим докладом. Докладчик – профессор Ю. Джанелидзе – подробно рассказал участникам заседания, как он произвел операцию на панцирном сердце. (Это – заболевание, когда перикард, мешок в который заключено сердце, превращается в сдавливающий панцирь – В.Г.). Потом поднялась на кафедру и стала рядом с хирургом молодая девушка. Члены Общества с чувством восхищения смотрели и на эту цветущую, с энергичными движениями девушку, на левой стороне грудной клетки которой виднелся шрам полукруглой формы, и на хирурга. Шрам – это было все, что осталось от смертоносного панцирного объятия, в которое было заключено сердце».
Воспоминания других коллег: «Сапожник, оперированный Джанелидзе, продолжал заниматься своим ремеслом и жил, как и до ранения»... «Джанелидзе сделал одному раненому кардиоррафию (ушивание сердца – В.Г.). После этого оперированный поправился, выписался, стал заниматься своими делами. Уже после операции он болел цингой, затем сыпным и возвратным тифами, воспалением легких, плевритом. Сверх всего этого он еще получил тяжелую форму гриппа. Все это на протяжении двенадцати лет. И его зашитое сердце все вынесло».
К титулам и должностям Юстина Ивлиановича, о которых вы уже прочли, можно добавить еще немало. Но обойти это перечисление нельзя: за ним – большая жизнь и огромный труд талантливого человека, спасшего тысячи людей. Итак, Джанелидзе несколько раз избирался председателем Хирургического общества имени Н.И. Пирогова, входил в редакционные советы журналов «Хирургия» и «Новый хирургический архив», четыре года возглавлял «Вестник хирургии». Был редактором раздела «Военно-полевая хирургия» в Энциклопедическом словаре военной медицины, членом редколлегии и автором нескольких глав многотомного труда «Опыт советской медицины в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов». Он носил звание Героя Социалистического Труда, был председателем правления Всесоюзной ассоциации и членом Международного общества хирургов, действительным членом Академии медицинских наук СССР и Французской академии наук.
Но, при всем этом, он жил в эпоху, когда никакие заслуги не могли защитить человека от обвинения в том, что ему чужд существующий строй. И Юстин Ивлианович «спотыкается» на поездке в США, где он побывал с научным докладом. Ну и, конечно, познакомился с достижениями заокеанских коллег. Он возвращается, как пишет известный хирург и общественный деятель Федор Углов, «полный впечатлений от прогресса мирной хирургии, которого добились американские хирурги в послевоенные годы». И вот, что вспоминала Зинаида Оглоблина, ученица Джанелидзе: «Он выражал свой восторг, забывая порой оттенить те благоприятные условия, которые хирурги США имели в годы войны. И на одном из заседаний, где Юстин Юлианович делился своими впечатлениями, вдруг поднялся молодой подполковник медслужбы С. и во всеуслышание обвинил Джанелидзе «в преклонении перед Западом». Не сделавший для хирургии и тысячной доли того, что сделал известный профессор, он резко, в патетической форме поучал Юстина Юлиановича «с должным уважением относиться к нашим выдающимся достижениям», «не позорить безответственными заявлениями форму, которую мы носим» и т. п.».
Это подкосило Юстина Ивлиановича. Скорее всего, он не столько ждет репрессий, сколько было обидно, что ему прилюдно бросают такие обвинения. А может, и то, и другое… Его не стало в 1950-м, в год, когда ему была присуждена Сталинская премия первой степени. И это – не единственное посмертное признание заслуг. В том же роковом году имя Джанелидзе присваивается НИИ скорой помощи, в котором он работал, в 1-м Ленинградском мединституте учреждаются две стипендии его имени, а в клинике госпитальной хирургии этого вуза устанавливаются его бюст и памятная доска на здании. В 1953-1959 годах АМН СССР издает пятитомное собрание его сочинений.
Доктор Джанелидзе лежит далеко от родной земли, на Центральной площадке «Литераторских мостков» Волковского православного кладбища в Санкт-Петербурге. Города, в котором он провел большую часть своей жизни. Над его могилой – памятник работы известного скульптора Игоря Крестовского. Хирурги продолжают цитировать его труды, использовать его наработки. А мы можем напомнить иным докторам такую цитату из его лекций: «Влияние врача на больного основано на доверии к нему, а это врач должен заслужить своими знаниями и поведением». Юстином Джанелидзе это доказано на деле.


Владимир Головин

 
АЛЕКСЕЙ ШИУКОВ

https://scontent.ftbs5-1.fna.fbcdn.net/v/t1.0-9/26195785_390011161457981_7545652719082879433_n.jpg?oh=44919932659f6881c50015e059c1da8c&oe=5B2E97B1

Много ли городов могут похвастать тем, что их юный житель первым в огромной стране совершил опасное дело, ставшее прорывом в важнейшей отрасли? Тбилиси может. Почти сто десять лет назад, при огромном стечении народа, пятнадцатилетний гимназист прыгнул на крыльях с горы Махата. Так впервые в огромной Российской империи был совершен удачный свободный полет на планере. Ни сам парень, ни восторженные зрители и предположить не могли, что он создаст еще новые конструкции летательных аппаратов. И что именно о нем отзовутся две знаковые фигуры ХХ века. Лев Троцкий назвал его редиской: «Снаружи он красный, а внутри белый». Юрий Гагарин написал на их совместной фотографии: «Алексею Владимировичу с пожеланием, чтобы Ваша птица залетала и получила дальнейшее развитие». Так – по имени-отчеству его стали именовать спустя десятилетия после памятного прыжка с Махаты. А тогда, в 1908-м, звали просто Алеша. Алексей Шиуков.
Летать, как птицы люди мечтали всегда. Кто только не пытался воплотить в жизнь легенду об Икаре! Достаточно вспомнить Абдул-Касима Абас Бен Фирнаса – придворного врача калифа андалузского Абдерахмана в IX веке, английского монаха Оливера из XI века, испанского монаха XVI века Бонавентуру… Великий Леонардо да Винчи был убежден: «Птица – действующий по математическому закону инструмент, сделать который в человеческой власти». И мечтал создать орнитоптер (по-гречески «орнис» – птица, «птерон» – крыло). Увы, на протяжении веков любая попытка человека уподобиться птице заканчивалась, в основном, казнью, если, конечно, смельчак оставался жив после полета. Почему? Исчерпывающий ответ дает указ, изданный в 1565 году Иваном Грозным.
Тогда «холоп боярского сына Лупатова смерд Никита Крякутной» воском прикрепил птичьи перья к деревянным крыльям и с колокольни царского дворца пролетел через всю Александровскую слободу, где располагалась резиденция государя. Реакция царя была однозначной: «Человек – не птица, крыльев иметь не может. А если кто приставит себе крылья деревянные, то он против естества творит, за сие содружество с нечистой силой отрубить выдумщику голову, тело окаянного пса смердящего бросить свиньям на съедение, а выдумку после священной литургии огнем сжечь». Что и было сделано.
Но, несмотря на многие и многие подобные случаи во всех странах, люди продолжали создавать «птицелеты», а мысль о летательном аппарате с неподвижными крыльями и пропеллером родилась лишь в середине XIX века. Однако и с появлением аэропланов попытки построить махолет не прекратились. Ведь в самостоятельном полете на «персональных» крыльях испытываешь совсем иные ощущения, чем в самолетном кресле. Энтузиасты утверждают, что такой аппарат будет значительно экономичней и вертолета, и самолета, а маневрировать, летать боком и вертикально взлетать сможет благодаря крыльям, подобным тем, что и у птиц и насекомых.
Именно всем этим заинтересовался сын тифлисского юриста Алеша Шиуков (так «в свете требований дня», как и у многих других, была переделана грузинская фамилия Шиукашвили). Его отец Владимир Матвеевич, образованный, передовой человек старается дать сыну хорошее образование. И мальчик, увидев полеты аэростатов, восхищавшие тифлисцев на границе XIX и XX веков, увлекается воздухоплаванием. Он перечитывает всю имеющуюся в городе литературу о первых самолетах, о работах изобретателя дирижаблей немца Фердинанда Цеппелина и его земляка Карла Вильгельма Отто Лилиенталя, объяснившего причины парения птиц, создавшего науку о планеризме и насмерть разбившегося на одном из своих аппаратов.
В популярном журнале «Нива» Алеша видит проект дирижабля с корпусом не из специально обработанной ткани, а из железа – чтобы смягчить последствия возможного взрыва водорода. Тут же рождается мысль: обойтись вообще без этого газа и создать в дирижабле вакуум – он станет легче воздуха и сможет легко летать. С таким замечательным предложением юный новатор приходит в Кавказское отделение Русского технического общества. Там над ним никто не смеется, специально собравшиеся ради юноши инженеры быстро доказывают ему: создать вакуум в количестве, необходимом для огромного корпуса дирижабля нереально. Уходит Алеша не огорченным, а окрыленным – его похвалили за пытливость.
Следующая задумка – создать аппарат, летающий на мускульной силе. Мальчик проводит опыты с воронами, на каникулах ездит с охотниками-птицеловами в горы и внимательно наблюдает за полетами крупных птиц. После этого рождается конструкция, у которой крылья должны повиноваться усилиям мускулов человека. Увы, она перестает существовать, разбившись при первой же попытке полета. Алексей понимает: время машущего полета еще не пришло, надо попытаться парить на неподвижных крыльях. И ранним майским утром 1908 года пятнадцатилетний гимназист появляется на Махате.
Друзья помогают ему поднять сюда планер-биплан с двумя рядами крыльев, один над другим. Просунув голову и плечи в отверстия нижнего крыла, Алеша вцепляется в стойки и бежит вниз. Конструкция поднимается в воздух на четыре метра, пролетает вдоль склона около ста шагов, а затем, потеряв скорость, клюет носом. Ткнувшийся ногами в землю «летун» продолжает намертво держать стойки, к нему бегут радостные отец, братья, восторженные зрители, газетные репортеры. Есть уникальный полет! А дальше – больше. Совершенствуя конструкцию, Шиуков продолжает полеты, и не только с Махаты. С края 75-метрового обрыва он стартует, уже сидя на предтече пилотского кресла – широком кожаном ремне. И, управляя планером с помощью рулей и элеронов, пролетает уже четверть километра! С апреля по май 1909 года дальность таких полетов все увеличивается.
Тифлисские газеты полны сообщений о «летающем гимназисте», полеты собирают толпы любопытствующих. Однако оказывается, что не только в средние века, но и в начале XX-го среди власть предержащих полно ретроградов. Попечитель городских учебных заведений вызывает Шиукова-старшего и заявляет ему о «возмутительных, неблагопристойных летных фокусах» его сына. К счастью, времена Ивана Грозного давно позади, так что наказание дерзнувшему летать формулируется так: «Не дело учащихся заниматься полетами. А посему – или гимназия, или циркачество в воздухе». К удаче для авиации, Владимир Матвеевич отдает предпочтение увлечению сына, и выпускной экзамен Алеша успешно сдает экстерном. А вот специалисты авиационного дела оценивают его по достоинству: еще не достигнувшего совершеннолетия юношу в 1908-м, одним из первых, принимают в члены Кавказского воздухоплавательного кружка.
Авиация становится главной в его жизни. Он не только создает новые планеры, но и публикует в газетах и журналах статьи и рассказы о покорении неба, ведет посвященные этому занятия в кружке типографских рабочих. И, конечно, штудирует всю имеющуюся литературу об авиации. Времени ему катастрофически не хватает, приходится работать по ночам, и именно тогда у него вырабатывается привычка, впоследствии удивляющая окружающих – передвигаться почти бегом.
Примерно в то же время в Тифлисе летал еще один из первых российских планеристов, почтовый чиновник Георгий Тереверко. После Шиукова он на планере собственной конструкции совершал полеты в местечке Сабуртало, ныне ставшем районом грузинской столицы. И однажды даже взял в качестве пассажира местного мальчишку. Тереверко погибает в 1911-ом, став первой жертвой российского планеризма. Но, говоря словами Владимира Высоцкого, «…вспять безумцев не поворотить – они уже согласны заплатить: любой ценой – и жизнью бы рискнули, – чтобы не дать порвать, чтоб сохранить волшебную невидимую нить, которую меж ними протянули». В Грузии появляется целая плеяда планеристов: дорожный мастер В. Кебурия, ставший первым профессиональным грузинским летчиком, офицер И. Платт, С. Ахметелашвили – в будущем выдающийся режиссер Сандро Ахметели, гимназист В. Осипов, другие горожане – Л. Саларидзе, А. Павлов, В. Клюй… Благодаря всем им Тифлис становится одним из центров планеризма дореволюционной России.
А Шиуков строит один летательный аппарат за другим. Пятый из них – планер-моноплан уже только с двумя крыльями, быстро набирающий высоту и очень устойчивый в полете. Он получает название «Канар» (в переводе с французского – «Утка»). Его конструкция оказывается настолько удачной, что Алексей решает, используя ее, создать уже самолет. Сделать это непросто – зарплата отца не очень велика, ее едва хватает на покупку необходимых материалов. И на помощь приходят добровольцы – тифлисцы различных профессий, восхищающиеся авиацией. В железнодорожных мастерских рабочие вытачивают металлические детали. Каретный мастер делает рессоры для колес. Опытный столяр помогает натягивать крылья. Авиационный мотор «Гном» в пятьдесят лошадиных сил техники снимают с потерпевшего аварию самолета и ремонтируют.
Весной 1912 года – первый пробный полет «Утки». Масса людей, собравшихся на пустыре у скотобойни, радостно приветствует стрекочущий мотором аэроплан, в котором, совсем по сегодняшней моде повернув кепку козырьком назад, сидит девятнадцатилетний пилот, он же – конструктор. А вот второй полет заканчивается аварией. Оставшийся целехоньким Шиуков ремонтирует самолет и вносит в его конструкцию изменения. В частности, опять-таки впервые в России устанавливает поднимающееся в полете носовое колесо. На этой машине, получившей название «Канар-1 бис», совершается тридцать полетов со скоростью около ста километров в час. Правда, из-за слабого двигателя полет продолжается не больше восьми минут, а высота ограничена сотней метров. Но все равно, это уже – настоящий аэроплан. И для публичных полетов на нем полиция требует удостоверение пилота. Алексей получает его в Одесской авиашколе.
В 1914-м Шиуков начинает проектировать второй самолет по той же схеме, но уже рассчитанный на военное применение. Изменение в конструкции должно позволить расширить обзор для пилота, позволить установку пулемета и прицела. Но завершить работу над «Канаром-2» не удается – начинается Первая мировая война. Алексей подает прошение о зачислении его в армию вольноопределяющимся и отправляется в Гатчинскую авиационную школу для переобучения на военного летчика.
Там он знакомится с Евграфом Крутенем, которому предстоит стать одним из лучших русских летчиков Первой мировой войны, сбить двадцать вражеских самолетов, создать тактику истребительной авиации. Они быстро находят общий язык. Особенно после того, как Шиуков рассказывает новому другу о своих тифлисских полетах и шутливо резюмирует: «Как же мне было не стать летчиком?» Когда Крутень решает повторить «мертвую петлю Нестерова», именно Алексей подсказывает, какой из стоящих в ангарах школы самолетов лучше всего подходит для этой фигуры высшего пилотажа. А возглавив по окончании авиашколы знаменитую 2-ю истребительную авиагруппу Западного фронта, Крутень добивается, чтобы туда же направили и Шиукова, получившего звание поручика.
Поначалу Алексей летает как разведчик – уточняет позиции австрийских войск, корректирует огонь артиллерии. О том, в каких условиях пришлось воевать, можно судить по его воспоминаниям: «Фронтовая авиация была похожа на выставочный салон: здесь были и французские «фарманы», и английские «сопвичи», и даже трофейные немецкие «альбатросы». Ну и, конечно, русские «анатры», «лебеди». Самолеты были латаные... Пробитые покрышки колес набивали тряпьем. Вместо прицелов в борта самолета забивались гвоздики, и по ним на глазок определялась дистанция. Не было нормального топлива, отчего моторы глохли, а летчики, часто заправлявшие баки эфиром, возвращались из полетов полупьяные, надышавшись этих паров. Бомб не хватало, и против живой силы бросали «стрелы» – железные стержни длиной в 15 сантиметров, заостренные с одной стороны и выточенные наподобие стабилизаторов с другой. Эти стрелы хранились у летчика под рукой в открытом ящике. Попав во всадника, такая «стрела» пробивала насквозь и его, и лошадь. Порой вместо бомб приходилось сбрасывать железные банки и бидоны с просверленными дырками. Падая с высоты со страшным свистом, они сеяли панику среди неприятельских частей».
Вот такая воздушная война шла в то время... Шиуков становится на ней и истребителем. Совершает свыше двухсот боевых вылетов, участвует в десятках воздушных боев, сбивает самолет. «Отправляясь на охоту, Крутень брал с собой одного-двух летчиков своей истребительной группы. И мне довелось несколько раз летать с ним в одном звене», – вспоминал Алексей, ставший в числе немногих летчиков Первой мировой Георгиевским кавалером. А когда его хрупкая машина терпит аварию, он получает тяжелую травму, переносит трепанацию черепа. Но возвращается в строй. Весной 1917 года на его руках умирает друг и командир Евграф Крутень, извлеченный из-под обломков самолета, разбившегося над собственным аэродромом из-за неполадок с мотором.
Октябрьский переворот застает Алексея на фронте, в белорусском Луцке. Как и многие другие летчики, он приветствует революционные перемены, но, верный присяге, продолжает сражаться. В январе 1918 года, когда разведка докладывает, что противник начинает масштабное наступление, главной задачей становится спасение пилотов авиагруппы и их самолетов. Вместе с инспектором авиации фронта Василием Юнгмейстером двадцатипятилетний Шиуков, преодолевая огромные трудности, приводит эшелон с пилотами и техникой в Москву. А после расформирования штаба Западного фронта назначается начальником одного из отделов Московской окружной коллегии по управлению Воздушным Флотом. Организационной работы – выше головы и, в итоге, в сентябре 1918 года вступает в силу разработанный Шиуковым проект о создании Полевого управления авиацией и Управления авиации фронтов и армий. Эти органы координируют действия всех летчиков Красной Армии вплоть до окончания Гражданской войны.
Именно к тому времени и относится резкое высказывание Льва Троцкого о Шиукове – после того, как тот выступил против расстрела нарушителей дисциплины на месте, без суда и следствия. Подобных нарушителей Алексей Владимирович умел ставить на место не кровожадными карательными, а дисциплинарными, административными методами на всех высоких постах, которые ему приходилось занимать. Он ведь командовал авиацией Восточного и Туркестанского фронтов, Московского и других военных округов. А в конце 1922 года появился в родных краях, где создается «Закавиа» – Закавказское общество воздушных сообщений. Гражданский воздушный флот СССР рождался в виде акционерных обществ, существовавших, в основном, на добровольные взносы трудовых коллективов и отдельных граждан. «Закавиа» вместе с «Добролетом», «Укрвоздухпутем» и другими первым и отечественными авиакомпаниями становится предшественницей единого «Аэрофлота». Шиуков возглавляет инициативное бюро по созданию этой компании в существовавшей тогда Закфедерации – Закавказской Социалистической Федеративной Советской Республике. 25 мая 1923 года, когда первый пассажирский самолет «Закавиа» пролетел над Тбилиси, считается днем основания гражданской авиации Грузии.
Но не надо забывать: это – пора, когда принципиальные, самостоятельно мыслящие организаторы военного дела нравятся далеко не всем в высших эшелонах власти. Через три года после странной смерти на операционном столе председателя Реввоенсовета СССР и наркома по военным и морским делам Михаила Фрунзе «медицинская ошибка» происходит и с Шиуковым. В Главном военном госпитале, где он лечится, ему вместо назначенного лекарства делают укол… мышьяка. Начинает сворачиваться кровь, спасти авиатора удается чудом, в последний момент. Но он вынужден уволиться в запас по состоянию здоровья. В тридцать пять лет! Потом, в этом же госпитале два санитара уже в открытую пытаются ночью задушить его подушкой, но справиться с оказавшим сопротивление пациентом им не удается. А вскоре после этого – уже арест и несколько недель в камере Лефортовской тюрьмы в ожидании самого худшего. Выручают фронтовые друзья, занимающие высокие должности. Но после этого Шиуков не может сидеть спиной к открытой двери или окну и ездить в переполненном городском транспорте. Воспользовавшись этим, на него совершают очередной «наезд» – пытаются упрятать в клинику для душевнобольных. К счастью, это не удается.
А потом вдруг его оставляют в покое. Более того, в годы Великой отечественной войны он возвращается из запаса в строй, работает в Главном управлении Военно-Воздушных Сил и в войсках Противовоздушной обороны, преподает тактику в Военно-воздушной академии имени Жуковского. На отдых он уходит лишь через три года после окончания войны, в звании полковника. И только тогда может снова, уже на долгие годы, заняться тем, к чему с юности лежит его душа – махолетами. Оказывается, у него немало единомышленников среди мечтающих летать подобно птицам – и молодые авиаторы, и солидные ученые. Все они вместе с Алексеем Владимировичем входят в Комитет машущего полета, созданный при ДОСААФ СССР. А в Институте эволюционной морфологии Академии наук СССР специально изучаются полеты птиц и насекомых, с участием Шиукова моделируются среда и условия их передвижения, ставятся опыты в аэродинамической трубе…
В итоге рождается новый «птицелет», за рычагами которого, конечно, Алексей Владимирович. Несмотря на свой уже солидный возраст. Именно на фоне этой машины он и фотографируется с Юрием Гагариным. Увы, пожелание первого космонавта не сбывается – набравший скорость аппарат теряет крыло. Подводит сталь, из которой сделаны соединения… Но Шиуков, на счету которого десятки изобретений в военной и гражданской авиации, не успокаивается. Его последняя, почти законченная работа – оригинальный махолет с мотоциклетным мотором «Ява». В 1976-м, уже на девятом десятке лет, он не просто приходит на тренировки московского клуба «Дельтаплан», но и пытается испытать на себе «крыло Рогалло» – гигантский бескаркасный воздушный змей-кайт, созданный для NASA как планирующий парашют при спуске космических аппаратов.
Алексей Шиуков прожил большую жизнь – свыше девяноста двух лет. Оставил после себя десятки книг по истории, технике и боевому применению авиации. Среди них «Основы авиации», на много лет ставшие одним из главных учебников в авиационных вузах. И еще интереснейшую, написанную популярным языком книгу для юношества «Война в воздухе». А первый, самый важный шаг ко всему этому, в историю воздухоплавания, был сделан с горы Махата. Когда тифлисский мальчишка, на зависть всем, проплыл в небе над столицей Грузии.


Владимир Головин

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 18
Понедельник, 23. Июля 2018