click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Думайте и говорите обо мне, что пожелаете. Где вы видели кошку, которую бы интересовало, что о ней говорят мыши?  Фаина Раневская
Наследие

ДАВИД АРСЕНИШВИЛИ

https://scontent.ftbs1-2.fna.fbcdn.net/v/t1.0-9/23244498_364759850649779_8463874282982058689_n.jpg?oh=9dd46d0036f25a00960c31e20a02bcd4&oe=5AA9A218

Он получил отличное театральное образование, но актером не стал. Он не был ни  искусствоведом, ни живописцем, но обладал редким «чутьем к искусству» и стал своим человеком для художников Ладо Гудиашвили, Давида Какабадзе и купца-мецената, коллекционера театральной старины, создателя частного литературно-театрального музея Алексея Бахрушина. Он не писал рассказов и стихов, но сумел создать основу Литературного музея Грузии. Он начинал замечательные дела, которые продолжали другие. Его увольняли в самый разгар удачной работы, считали то чудаковатым энтузиастом, то подвижником. С самым высоким начальством он, Давид Арсенишвили, разговаривал на равных и никогда не просил, а требовал. Академик Дмитрий Лихачев вспоминал: «…Он входил в учреждения как власть имеющий – в нем было это сознание, ибо он служил высокой идее. Если кто-то не поддавался его уговорам, медлил, проявлял равнодушие, он пускал в ход свой последний аргумент: «Я грузин и хочу, чтобы Музей русского искусства был открыт, был достоин своего призвания. А вы кто? Вы русский, и вы этого не хотите!».
В 1905 году, когда в селе Дабадзвели близ Ткибули в семье Ильи Арсенишвили появился на свет шестой ребенок – Давид, глава семейства потерял работу. Он был полицейским приставом, но весьма необычным – настолько прогрессивных взглядов, что даже сочувствовал революционным идеям. И, естественно, после подавления революции 1905 года его отстраняют от должности. Став просто государственным служащим, он работает в Баку, Гагра, Кутаиси, Тифлисе. В этих городах и учится Давид, закончив в итоге Кутаисскую гимназию. Казалось бы, яркая творческая судьба ему не уготована – в 1921-м он поступает в Тбилисский индустриальный техникум и через пару лет получает диплом экономиста. Ан, нет! Учась в техникуме, 16-18-летний парень не связывает себя ни с чем промышленным, а работает секретарем Театрального отдела в Народном комиссариате просвещения (Наркомпросе)  Грузинской ССР. Да еще сотрудничает с газетой «Трибуна». Экономическое образование – желание родителей, но друг Давида поэт Рюрик Ивнев свидетельствует: тот с детства мечтал о театре. И Давид уговаривает знакомую своих родителей (мол, с ними все согласовано) взять его с собой в Москву. Отъезд этот приходится обставить именно театрально, в духе романтическо-приключенческих постановок: квартира оказывается запертой, и Давид спускается с четвертого этажа по канату, свитому из простыней!
Добравшись до Москвы, он оканчивает театральную студию под руководством актрисы МХАТ Марии Роксановой, первой исполнительницы роли Заречной в «Чайке». Но его влечет не какая-то конкретная сцена, а весь необъятный театральный мир. Возможность окунуться в него предоставляет работа с 1924 по 1927 годы в Тбилисском современном студии-театре. Там Арсенишвили и режиссер, и заместитель директора по научной части, и лектор по истории театра. Материалов же для этих лекций он «накропал» немало – около трех тысяч экспонатов, иллюстрирующих историю грузинского театра. Из них примерно шестьсот собраны лично Арсенишвили. Научный труд на эту тему, представленный Давидом в 1927-м в Государственную академию художественных наук, подкрепляется соответствующей выставкой.
Выставка настолько значительна и интересна, что уже на следующий год Наркомпрос республики  учреждает первый во всем Закавказье Государственный театральный музей Грузинской ССР во главе с двадцатишестилетним Арсенишвили. В нем – отделы театра, музыки, балета, оперы, цирка и кино. Помимо материалов об истории непосредственно грузинского театра, немало экспонатов и о национальных театрах, внесших свой вклад в культурную жизнь страны. Это – итальянская опера, русская драма,  французский, армянский и азербайджанский театры. Представлены экземпляры трагедий Шекспира на английском языке с пометками Иване Мачабели – выдающегося переводчика этих пьес на грузинский язык. Рядом с ними – макеты, эскизы декораций и костюмов различных постановок. В отделе музыки – ноты первых грузинских опер.
Поначалу, еще не получив официальный статус, музей располагается в сырых полуподвальных восьми комнатах и двух залах здания бывшей гостиницы «Beau Monde» на углу улиц Некрасова и Клары Цеткин (ныне Цинамдзгвришвили). Естественно, долгое время уникальную коллекцию там не продержишь, и через год экспозицию переносят в здание Государственного исторического музея Грузии. Но там ей предоставляют… один зал. И энтузиастам во главе с Арсенишвили приходится устраивать временные выставки, в том числе и вне стен музея. Давид Ильич организует десять таких самостоятельных выставок, в том числе и театрально-декорационного искусства. Шесть из них посвящены театральному деятелю Александру Сумбаташвили-Южину, режиссеру и театральному педагогу Вахтангу Мчедлишвили, классику азербайджанской литературы Мирзе Фатали Ахундову, певцу Харлампию Саванели. А самый большой резонанс у выставки, посвященной памяти Александра  Грибоедова.
В 1928 году на заседании Академии художественных наук Арсенишвили делает доклад  «Грибоедов в Грузии и Персии», посвященный 100-летию со дня гибели поэта и драматурга. Найденные в Тбилиси архивные документы позволяют ему уточнить некоторые важные детали биографии Грибоедова. И прямо на этом заседании Давид Ильич избирается  членом-корреспондентом Академии художественных наук. Однако  грибоедовская тема для него не исчерпана. В конце того же года в Тифлисский горисполком из Театрального музея за подписью Арсенишвили отправляется просьба провести на могиле Грибоедова ремонтно-восстановительные работы. И деньги на это находятся, могила приведена в порядок. А Давид Ильич продолжает огромную работу, посвященную памяти Александра Сергеевича.
В 1928-1929 годах афиша на грузинском и русском языках извещает, что Театральный музей организовал в Доме работников просвещения  выставку «Грибоедов в Грузии». У нее около 300 экспонатов и замечательный каталог. Материалы о жизни и творчестве писателя, которого в Грузии называют «русским зятем», настолько значительны, что ими заинтересовался Московский государственный театральный музей. Он приглашает Арсенишвили принять участие в своей выставке, посвященной Грибоедову. А экспозиция тбилисского  Театрального музея становится передвижной, в Баку и Ереване также на двух языках печатаются афиши о ее приездах.
Затем в столице Грузии, по просьбе Арсенишвили, эта выставка становится постоянной, власти решают разместить ее в двух комнатах большого дома, стоящего у церкви Святого Давида рядом с могилой Грибоедова. Дом принадлежит священнику Мачарашвили.  В этой экспозиции немало материалов и о выдающихся поэтах Грузии первой половины XIX века, о Пушкине, Лермонтове, видных военных и политических деятелях, о литературных салонах Тифлиса. Именно на основе этих материалов, собранных Арсенишвили и его единомышленниками, потом рождается Литературный музей Грузии. Заметьте, это уже второй музей, основателем которого стал Давид Ильич.
А в 1929 году издается сборник «Грибоедов в Грузии: 1829-1929». Авторы – Арсенишвили и его соратник по созданию Литературного музея Иван Ениколопов. Перу Давида Ильича в этом сборнике принадлежат предисловие, биографический очерк на грузинском языке о Грибоедове  и статья на русском «Первые постановки «Горя от ума» на Кавказе». Еще через четыре года – новый триумф Театрального музея: в помещении Союза художников Грузии проходит выставка, посвященная театральному искусству республики, она – уже о современности, о сезоне 1932-33 годов. Фотографии сцен, макеты декораций, эскизы костюмов лучших постановок Театра имени Шота Руставели, созданных выдающимся режиссером Сандро Ахметели, и Второго государственного театра Грузии, возглавляемого Котэ Марджанишвили, русского, армянского и азербайджанского драматических театров, театра юного зрителя.
Казалось бы, все складывается удачно. В 1932 году Арсенишвили  командируют в Москву на выставку «15 лет советской книги». Там он организует отдел «Советская книга в Закавказье» и пишет статью «Советская книга за 15 лет», которую потом перепечатывают на немецком языке в Берлине. А через год, вновь в столице СССР, он представляет Закавказье на Международной олимпиаде революционных театров и выступает там с докладом «Архитектура нового театра». Так грузинское театроведение впервые выходит на международный уровень. В 1934-м с издевательским цинизмом власти, наконец, находят постоянное помещение для Театрального музея. Это… церковь Норашен.
На дворе – то самое время, когда церкви превращаются в склады, спортзалы, библиотеки. Так что Норашену «везет». Но не везет Арсенишвили и его немногочисленным сотрудникам: стены храма расписаны, а уничтожать фрески, чтобы можно было размещать экспозиции и расставлять стеллажи, для Давида Ильича – кощунство. Так что о полноценной музейной работе речь не идет: весь музейный материал складывается на полу, стекла разбиты, нет никакого отопления, катастрофически не хватает выделяемых денег. Да и в штате музея всего четыре человека: директор, его заместитель, уборщица и сторож. А товарищи  из комиссии, созданной Наркомпросом, категорически требуют «привести здание в надлежащий вид». То есть, «вывезти все, напоминающее церковь с ее украшениями, росписями по стенам, произвести ряд перестроек и переделок, завести папки, шкафы и т. п., приступить к каталогизации инвентаря».
Подобные предписания Арсенишвили, в основном, не выполняет, единственное, что он рад делать – составлять каталоги и описания. Первый этап создания музея проходит успешно – Давид Ильич собрал, спас колоссальный материал, но начать второй этап он не успевает – приказом N 176 по Наркомпросу от 19 марта 1935 года его отстраняют от должности. И повод-то какой нашли: «Самовольно уехал на длительное время» (он ездил по музейным делам в Баку). Так на долгие тринадцать с лишним лет «устроитель музеев», как назвали его коллеги, отстраняется от любимого дела. А чтобы он не «мозолил глаза», не раздражал своей настойчивостью разнокалиберных чиновников, Комитет по делам искусств Грузинской ССР командирует его для повышения квалификации в Москву. Там в студии Константина  Станиславского его зачисляют в ассистентскую группу, и он проходит курс знаменитой системы великого режиссера. Живет Давид Ильич тем, что по договорам выполняет художественно-оформительские работы. Но пару раз находит и возможность вернуться к любимому делу. В 1936 году, к столетию со дня рождения Ильи Чавчавадзе, организует выставку о жизни и творчестве этого поэта и общественного деятеля. А через год – еще одну, посвященную 750-летнему юбилею Шота Руставели.
В Тбилиси он возвращается в начале Великой Отечественной войны. Ведет работу по созданию противовоздушной маскировки грузинской столицы, становится заведующим сектором охраны памятников архитектуры Грузии. По поручению Грузинского отделения Художественного фонда СССР собирает произведения современного грузинского искусства, пишет большую статью о нем, создает в Тбилиси художественный салон. Вроде бы его начинают ценить – награждают медалями «За оборону Кавказа»,  «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», избирают депутатом Тбилисского горсовета. И, наконец, в 1949-м, распоряжением Комитета по делам архитектуры при Совете Министров СССР, переводят в Москву. Однако этот перевод назвать награждением нельзя, хотя он и возвращает Арсенишвили к любимому делу. Грузинскому специалисту предстоит создать Музей древнерусского искусства имени Андрея Рублева. Фактически из ничего, на руинах бывшего Андроникова монастыря.
Постановление Совета Министров СССР об основании этого мемориального  музея подписано Сталиным еще в 1947-м, когда на высшем государственном уровне отмечался 800-летний юбилей Москвы. Вся территория монастыря была объявлена историко-архитектурным заповедником имени Андрея Рублева, а для музея выделили Спасский собор. Когда Арсенишвили появляется на этой территории, музеем там, как говорится, и не пахнет. Существует лишь соответствующее постановление правительства, на бумаге. А все постройки надо не только срочно реставрировать, но и освобождать от ютящихся в них людей. В переданном музею Спасском соборе остается архив Главного управления военных трибуналов Вооруженных сил СССР. Почти год понадобился Давиду Ильичу, чтобы добиться перевода этого архива. Потом приходится бороться за ликвидацию душа и туалета, построенных возле собора временными жильцами, и  футбольного поля, расположившегося на территории древнего некрополя. Но оказывается, что это лишь начало настоящей борьбы за лакомый для многих кусок земли.
Начинается бюрократическая чехарда. Правительство передает музей в ведение Управления по делам архитектуры при Совете Министров РСФСР, а оно, в свою очередь, предлагает отдать его Академии художеств СССР. Между тем, в системе Академии наук СССР есть Институт истории искусств, и Арсенишвили просит передать музей туда. В просьбе отказано, и Управление по делам архитектуры начинает настоящую войну с музеем. Спасский собор не реставрируют, а размещают в нем Отдел охраны памятников и Главную инспекцию Государственного архитектурного контроля РСФСР. Эти организации занимают два больших помещения, оставив музею со всеми его коллекциями лишь одну двадцатиметровую комнату. В собор перевозятся оборудование телефонной станции и старый инвентарь.
Как же удается Арсенишвили со штатом в пять сотрудников выстоять перед таким давлением?  В научном мире живут легенды о том, как он находил ходы на «самый-самый верх». Научный сотрудник Ирина Васильева-Иванова, дружившая с Арсенишвили и  вместе с ним создававшая музей, утверждала, что следующая история вовсе не легенда, а чистая правда. По ее словам, некий грузин, знакомый Давиду Ильичу еще с детства, работал поваром у Берия. И передал просьбу Арсенишвили о помощи самому Лаврентию Павловичу, а тот, в свою очередь – самому Иосифу Виссарионовичу. Трудно сказать, насколько это соответствует действительности. Но то, что Давид Ильич выступил перед  секретарем ЦК ВКП (б) Михаилом Сусловым, неоспоримо. В ноябре 1951-го Совет Министров РСФСР предложил вообще ликвидировать музей и передать его помещения специальной научно-реставрационной мастерской Архитектурного управления. Вопрос рассматривался у Суслова. Тот выслушал «вдохновенную речь Давида Ильича о значении и перспективах музея» и «высказал пожелание, чтобы к делу создания Музея подключились авторитетные организации». Такое пожелание равно приказу.
Признаемся, в наши дни трудно представить, что, выходя на такие «инстанции», человек ничего не попросил для себя лично… Все, что «выбивал» Давид Ильич, касалось только музея, он был настоящим бессребреником. Не имел квартиры в Москве и спал на раскладушке, которую ставил в Спасском соборе, получал 69, потом – 75 рублей в месяц. И имел один, но отлично выглаженный костюм. А как же иначе?  Ведь Арсенишвили не только ходил «по верхам», но и общался с дипломатами, пытаясь популяризировать Рублева. И когда его приглашали в посольства, он брал не такси, а какого-нибудь частника – чтобы выглядело так, будто он приехал на личной машине  с шофером.
Все время, пока идет борьба за выживание музея, Арсенишвили, его научные сотрудники Наталья Демина и Ирина Васильева-Иванова, которых  в Секторе древнерусской литературы Пушкинского Дома Академии наук СССР называют «святой троицей», успевают и ездить по городам и весям. Они собирают образцы древнерусского искусства, спасают их от разрушительного действия времени в недействующих церквях или в запасниках краеведческих музеев, где их не включали в экспозиции как «предметы культового назначения». Эта огромная работа ведется во Владимире и Суздале,  Ярославле и Ростове, Угличе и Вологде, Калуге и Твери, во многих других древнерусских городах. Академик Лихачев говорил, что «две слабые, но преданные делу и знающие женщины и рыцарственно служащий своей идее грузин» не только стойко «держали оборону», но и активно работали, пополняя музей редчайшими экспонатами. Два года уходят у них на то, чтобы обследовать фонды периферийных музеев, составить списки с тысячами наименований древней иконописи, спасти от гибели и вывезти в Андроников монастырь свыше ста уникальных икон XV-XVII веков, погибавших от сырости и  плесени.
К середине 1950-х в музее уже имеются  библиотека в  480 томов (без учета периодических изданий Академии наук) и огромное собрание архивных материалов. Арсенишвили и его сотрудники начинают давать консультации, рецензии и справки, проводят экспертизы и помогают периферийным музеям. Конечно же, не обходится без передвижных фотовыставок. Одна из них – «Андрей Рублев и мастера древнерусского искусства», организованная музеем вместе с Московским союзом художников, имеет огромный успех в феврале 1954 года. Как же оценивается властями эта огромная работа? Прочтем документ, созданный в 1956 году, Государственным комитетом Совмина  РСФСР по делам строительства и архитектуры: «Проводимая музеем полезная работа по собиранию памятников древнерусского искусства и по популяризации творчества Андрея Рублева изображается как своего рода «подвижничество». Это мешает коллективу целеустремленно работать над организацией музея с тем, чтобы в ближайшее время начать показ творческого наследия Андрея Рублева широким массам советских граждан».
Дело доходит до прямого абсурда. Музею ставят задачу подготовиться к 600-летию со дня рождения Рублева, а все собранные редкости ютятся в одной комнате, и нет никакой возможности организовать экспозиции. Моссовет же готовит в это время постановление о передаче зданий бывшего монастыря под административно-хозяйственные нужды. Жильцы с территории заповедника не выселены,  полуразвалившиеся строения не снесены, открываются гаражи, склады, различные мастерские. Деньги на реставрацию Спасского собора не выделяются.
Десятки комиссий, проводящие проверки в самой грубой форме, мешают нормальной работе. Достаточно прочесть вывод одной из них (в 1937-м такого вывода хватило бы для приговора): «Т.Арсенишвили келейно продолжает показ экспонатов, не утвержденных в установленном порядке и размещенных в неотремонтированном помещении, не приспособленном на сегодняшний день для музейного показа. Несмотря на то, что музей еще не открыт, его часто посещают отдельные граждане, представители духовенства, иностранные подданные, в том числе послы западных держав. Самовольно разрешая доступ в музей, экспозиция которого не утверждена и размещена в неприспособленном для показа помещении, т.Арсенишвили проявляет тем самым политическую близорукость и дискредитирует самую идею популяризации творчества Андрея Рублева. Кроме того, экскурсоводческая работа по незавершенным музейным фондам отвлекает коллектив от решения основной задачи – подготовки музея к открытию». И все это вместо одного лишь слова: «Спасибо!»
Арсенишвили обращается в самые различные инстанции, общественность то и дело встает на защиту музея, его поддерживают видный искусствовед, член Австрийской  академии наук Михаил Алпатов, академик Дмитрий Лихачев, писатель, председатель  Всемирного совета мира Илья Эренбург, знаменитый археолог Борис Рыбаков и многие другие, известные на всю планету люди. А тут еще и ЮНЕСКО объявляет 1960 год годом Андрея Рублева. Власти ясно, что от открытия музея никуда не уйдешь. Но никого не боящийся, «политически близорукий» директор ей не нужен. И за полтора года до юбилея Давида Ильича увольняют. Воспользовавшись тем, что он серьезно болен. 21 сентября 1960 года Музей имени Андрея Рублева торжественно открывают уже без участия Арсенишвили.
…В 1963 году в одной из тбилисских больниц пациент, страдающий от бронхиальной астмы, просит уборщицу не натирать мастикой пол в его палате. Но она выполняет указание начальства и поэтому отсылает больного к палатному врачу. Тот – к главному. Главврач краток: «Так положено». На следующий день больной умирает от сильнейшего астматического приступа. И 23 ноября газета «Советская культура» публикует извещение: «Министерство культуры СССР, Академия художеств СССР, Институт истории искусств Министерства культуры СССР и Музей древнерусского искусства имени Андрея Рублева с глубоким прискорбием извещают о кончине талантливого организатора музейного дела Давида Ильича Арсенишвили, последовавшей на 58-м году жизни в Тбилиси, и выражают соболезнование семье покойного».
Человек, всю жизнь преодолевавший черствость, бездушие и некомпетентность на самых высоких уровнях, не смог преодолеть их в больничных стенах. Он спас от гибели бесчисленные шедевры грузинской и русской культуры, спасти его самого просто не пожелали. Но вспомним еще одну фразу Дмитрия Лихачева, назвавшего Арсенишвили самым грузинским из грузин:  «Вечным и лучшим памятником грузинского характера навсегда останется основанный грузином в Москве Музей древнерусского искусства имени Андрея Рублева. Низкий поклон Давиду Ильичу Арсенишвили».


Владимир Головин

 
СЕРГЕЙ ЛЕМЕШЕВ В ТБИЛИСИ

https://scontent.ftbs1-2.fna.fbcdn.net/v/t1.0-9/23130869_361941550931609_5397229768539551095_n.jpg?oh=8965e8dbce0ee57d88e883ab8f30048e&oe=5A6940CA

Среди чисто тбилисских историй, в которых исконно переплетаются быль и легенды, я с юности слышал и эту. Очень пожилые и весьма очаровательные дамы в разных компаниях с гордостью вспоминали, как в конце 1920-х годов они, вместе с другими восторженными любительницами оперы, подняли на руки автомобиль, где сидел певец, ставший их кумиром. Впрочем, чего только не расскажут замечательные тбилисские дамы… Но бесспорно одно: именно в Тбилиси появились первые, говоря по-современному, фанатки Сергея Лемешева, толпами поджидавшие его у дверей театра с криками: «Лемешев душка!». И лишь потом их дело много лет продолжали в Москве «лемешистки-сыристки», получившие такое прозвище от названия магазина… «Сыр». Он более полувека назад находился недалеко от дома знаменитого певца и в него забегали погреться в ожидании появления Сергея Яковлевича поклонницы. А со временем понятие «сыр» на театральном сленге распространилось на всех фанатичных поклонников звезд… Впрочем, к пребыванию Лемешева в Грузии сие уже не имеет никакого отношения, а нам будет интересно посмотреть на жизнь этого человека до и после того, как именно из Тбилиси он шагнул на прославившую его сцену Большого театра.
Можно смело сказать, что стать певцом пареньку из села Старое Князево в Тверской губернии предназначило само провидение. У отца его был отличный голос, Лемешев вспоминал: «Без песни я его не представляю. Пел отец всегда охотно, с большой душой, как вообще все делал, – равнодушным, спокойным я его не видел. Голос у него был звонкий, красивый». Но еще лучше пела мать: «Мне запомнились долгие зимние вечера, когда мать со своими подругами сидела за пряжей и они пели согласным, стройным хором. Тонкий, инструментально ровный голос матери поднимался над другими, звучал грустно и нежно». Неслучайно уже в пятнадцать лет Акулина Сергеевна была солисткой церковного хора, а на селе это весьма уважаемый человек. Отлично пели и три брата отца, и младший брат Сергея – Алексей, которого Лемешев, попав в Большой театр, даже пристроил туда на некоторое время артистом миманса.
А другим ярким впечатлением детства для Сергея становится жизнь в Петрограде, где он учился… сапожному мастерству. Все четыре брата матери были сапожниками, и к одному из них, Ивану, жившему на берегах Невы, мальчика, окончившего четырехлетнюю князевскую школу, отправляют подмастерьем. Сапожное дело было не самым любимым занятием, хотя давало профессию, которая могла обеспечить дальнейшую жизнь. Как только у Сергея появляются первые заработки, он тратит их (за исключением денег, посылаемых матери), на походы в синема-театр, в котором перед сеансами выступают эстрадные куплетисты, и в знаменитый цирк Чинизелли. Так происходит его первое знакомство с искусством. Ну, а сапожное ремесло… Во-первых, оно стало первой школой жизни. А во-вторых, много лет Лемешев сам себе ремонтировал обувь. Что ни говори, вторая профессия, как в старом анекдоте: «И еще немножечко шьет».
В 1916-м году все, работавшие в сапожной мастерской, призываются в армию, а Сергей возвращается домой и начинает сапожничать в селе Стренево. Но увиденное в Петрограде не забывается, и он выступает с куплетами перед ровесниками, а потом приходит в драматический кружок, открытый в школе сельской учительницей Екатериной Прилуцкой. «Он настолько естественно играл, что порой забывалось, что находишься на спектакле, – вспоминала одна из участниц этого кружка. Екатерина Михайловна часто хвалила его, ставя другим в пример. Мне довелось однажды суфлировать спектакль «Бедность не порок». Многие пользовались подсказкой. Сергей же никогда не прибегал к помощи суфлера. Он был уже тогда любимцем кружковцев и односельчан».
Через пару лет мать Лемешева находит работу в только что открывшейся в усадьбе Малый хутор Государственной школе-мастерской. Ею руководит выдающийся московский инженер-архитектор, художник, поэт, драматург и музыкант Николай Квашнин, участник строительства Казанского вокзала, гостиницы «Метрополь» и Московской городской думы. Акулина занимается уборкой, кашеварит, топит печи. До родного села далеко, и ей с сыновьями выделяется маленький домик. Сергей помогает матери, а в свободные минуты, конечно же, сапожничает. Конечно же, напевая. Услышавшая это пение жена Квашнина – Евгения Николаевна – в восторге. Она убеждает талантливого подростка заняться с ней пением по консерваторской программе. Сам же Квашнин открывает в своем доме театр, и Лемешев дебютирует в нем «Песней цыганки» Петра Чайковского, разучивает арии из классических опер, народные песни. Квашнины пересказывают ему сюжеты классических опер, знакомят с записями великих певцов, компенсируют упущения в литературном образовании (вспомним, что в школе было всего четыре класса). И вот итог: «Передо мною вдруг нежданно-негаданно открылся такой мир, о существовании которого я даже и не подозревал».
Его хвалят все окружающие, но этого уже мало, хочется известности у широкой публики. И зимой 1919-го он отправляется в Тверь. «В коротком ватнике, в валенках и бумажных брюках я прошагал около пятидесяти верст в тридцатиградусный мороз. Пришел в город под вечер, переночевал у знакомых, а наутро пошел искать «концертный зал». В центральном клубе ему дают выступить в концерте, успех несомненен, Лемешев даже получает несколько письменных рекомендаций – чтобы передал в «соответствующие инстанции» для направления на учебу в Москву. Но бюрократы во все времена остаются мастерами «отфутболивания», и Сергей возвращается домой ни с чем.
Однако неудача не обескураживает. А после того, как Евгения Квашнина отвозит его в Большой театр, на «Демона» Антона Рубинштейна, приходит окончательное решение: обязательно выступать на сцене. Путь туда начинается с Твери, хотя Лемешев официально учится там в заведениях, весьма далеких от искусства – в трехмесячной советско-партийной школе, а затем на Образцовых курсах командного состава Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Ведь надо же на что-то жить, пока неофициально берутся уроки вокала у руководителя Тверского драматического театра, преподавателя  музыкального училища Николая Синельникова. А в совпартшколе и на курсах неплохая стипендия...
Между тем культурная жизнь города кипит, Сергей слышит выступления таких оперных звезд, как Леонид Собинов, Антонина Нежданова, Сергей Мигай. А в гарнизонном клубе сам выступает в концертах художественной самодеятельности, исполняет главную роль в популярном водевиле того времени «Иванов Павел». Начинается учеба и в 1-ой Государственной музыкальной школе. Причем курсант учится вокалу так, что на свет появляется следующий документ губернского подотдела искусств:
«Военкому Тверских курсов
Губ п/отдел искусств доводит до Вашего сведения, что курсант вверенных Вам курсов тов. Сергей Лемешев, состоящий учеником 1-й Государственной музыкальной школы, действительно является одаренным голосом (тенор) и музыкальностью и, безусловно, представляет из себя с музыкально-вокальной стороны большую ценность, а поэтому п/отдел искусств просит оказать ему содействие, т. е. предоставить ему возможность проявить себя на концертной эстраде, в оперном театре.
Заведующий губ. п/отделом искусств П. Павлов.
Заведующий муз. секцией подотдела В. Соколова.
29 января 1921 года».
Чтобы «проявить себя на концертной эстраде, в оперном театре», необходимо высшее образование, и Лемешев поступает в Московскую консерваторию, которой руководит переехавший из Тифлиса Михаил Ипполитов-Иванов. Уже на вступительном экзамене Сергей выделяется каватиной князя из оперы Даргомыжского «Русалка», но… «Я никак не мог понять, как надо петь правильно! То упускал дыхание и напрягал мышцы горла, то мне начинал мешать язык, и чем больше я о нем думал, тем труднее было справляться с ним. Казалось, вот нашел что-то, и снова не то». В общем, весь первый курс он посвящает практически лишь вокализам и распевкам – для развития голоса и совершенствования вокально-исполнительской техники. Самое незабываемое впечатление в годы учебы – последние перед отъездом за границу концерты Федора Шаляпина, весной 1922-го в Большом зале консерватории. «Словно зачарованный, я просидел в ложе до самого конца, и не раз слезы застилали глаза… Я был потрясен! Никогда раньше я не представлял себе, что можно так петь, такое сотворить со зрительным залом», признавался Лемешев. А потом в его жизнь входит семья профессора Ивана Соколова.
Начав с занятий с ним в классе ансамбля и общего курса фортепиано, Сергей становится и завсегдатаем «музыкальных сред» в его доме. С Соколовым он подготовил немало арий и несколько сольных концертов, всю жизнь руководствовался его советами о работе над фразой в вокальных произведениях. «Я жил в их семье как родной и навсегда сохранил в своем сердце глубокую благодарность этим замечательным русским людям с их сердечной добротой, неисчерпаемой душевной щедростью и радушием. На какое-то время они заменили мне родную семью и много сделали для воспитания моей души и любви к искусству», – вспоминал певец. А главное – он женится на дочери профессора Наталье, с которой познакомился на «музыкальных средах». Та носит фамилию матери – Киселевская. Правда, брак их длится недолго – всего четыре года. Скорее всего, сказалось то, что по окончании учебы они работали в театрах разных городов. Да, они писали друг другу теплые письма, но жизнь в разлуке оказалась не для них.
Любовь – любовью, а занятия – занятиями. Лемешев решает не ограничиваться консерваторским образованием, изучить и актерское мастерство. А у кого это делать, как не у Константина Станиславского? И в записной книжке великого реформатора театра в 1924 году появляется запись: «Лемешев – консерваторец, бледный, худой, голодный…» Сам Лемешев признавался: «Мне трудно представить себе, как бы сложилась вся моя сценическая судьба, если бы я не встретился со Станиславским». Занятия проходят в Оперной студии Станиславского при Большом театре, и нам стоит прочесть еще один документ. Чтобы понять, зачем он понадобился, уточним обстоятельства появления Лемешева в Москве. При переезде, его никто не увольнял из армии, он перевелся «по военной линии» и всю свою учебу совмещал со службой в воинской части. Конечно же, это нелегко, и его командованию отправляется такое письмо:
«Дирекция Оперной студии имени народного артиста республики К.С. Станиславского просит Вас не отказать в переводе красноармейца… тов. Лемешева на штабную работу во вверенный Вам штаб ввиду того, что этот перевод даст возможность тов. Лемешеву, обладающему хорошим голосом, совмещать службу в армии с работой в Студии, и он сможет продолжать совершенствовать свои незаурядные артистические данные. Для Студии тов. Лемешев является очень ценным и полезным работником. Директор народный артист Республики К. Станиславский». «Это письмо сделало свое дело, – вспоминал Лемешев. – Но более всего для меня важно в этом документе признание самим Станиславским моих артистических данных. Это укрепило мою веру в свое будущее как оперного артиста, заставило еще более активно работать».
Но вот консерватория позади, молодого певца приглашают из студии в Большой театр. Однако роли предлагают маленькие, Лемешев хочет большего, и тут появляется директор Свердловского оперного театра Борис Арканов, обещающий главные партии. И с 1926 года Сергей выступает в Свердловске, за один только сезон спев там двенадцать партий ведущего репертуара. А за три месяца до окончания сезона его приглашают в Русскую оперу при Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД) в Харбине.  Это административный центр Маньчжурии, но дорогу вместе с Китаем эксплуатирует и СССР, поэтому в городе много советских служащих, а в Железнодорожном собрании работает Русская опера. Там певец, в основном, шлифует свой репертуар, выступает и в оперетте, а американская фирма «Виктор» выпускает первые пластинки с его песнями. После двух сезонов Лемешев возвращается в Москву: «Если в Свердловске я выдержал испытание на профессиональную пригодность для оперы, то новые два сезона уже дали определенный сценический опыт. Дольше оставаться здесь я не захотел – тянуло домой, в Россию».
Полтора месяца работы в Перми, где ему не нравится обстановка в труппе, вновь Москва и, наконец, судьбоносная встреча с директором Тбилисского оперного театра И. Мачабели. Еще перед отъездом в Свердловск Лемешев решил как минимум пять лет поработать в лучших периферийных театрах Советского Союза, но переговоры с тбилисским директором начинаются не очень гладко. Тот предлагает пятьсот рублей за восемь спектаклей в месяц, Лемешев настаивает на семи, «так как на опыте убедился, что это предельная нагрузка для исполнителя ведущих партий лирического репертуара». Директор хочет послушать пение Лемешева, но… «Уже немного зараженный «премьерством», я посчитал за унижение петь перед ним как начинающий певец и предложил послушать записи, которые я сделал в Харбине». На этом, к счастью, трения заканчиваются – Мачабели сообщает, что получил «самые лучшие отзывы и принимает все условия». Но в душе Лемешева опять, как говорится, все не слава Богу:
«Я обрадовался, что получается по-моему, и тут же поймал себя на том, что испытываю тревогу: когда все решилось, как мне хотелось, я... испугался Тбилиси. Бывалые певцы мне не раз говорили, что там «пройти» не так легко. Это город старых оперных традиций – еще с середины прошлого столетия в нем регулярно работала итальянская труппа. В 80-х годах ее сменила русская опера, которой руководил М. М. Ипполитов-Иванов. Тифлис охотно посещали все выдающиеся русские певцы. Известно, что там получил свое первое признание юный Шаляпин. Кумиром публики в первых десятилетиях века был замечательный грузинский тенор Вано Сараджишвили. После революции тифлисская опера особенно расцвела. Туда стекались лучшие артистические силы. Появились свои национальные кадры.
Много понаслышался я рассказов и о местной публике – горячей, очень любящей пение, но избалованной превосходными исполнителями и потому очень требовательной. Я понимал, что, пожалуй, этот сезон может решительно повлиять на всю мою дальнейшую судьбу… Главным мерилом успеха считалось предложение артисту остаться на второй сезон: это значило, что он «прошел» у публики. Если же артист оставался на третий сезон – то все понимали, что он стал уже любимцем местных слушателей. Я решил обязательно пропеть в Тбилиси два сезона».
Грузинская столица очаровывает Сергея Яковлевича «своим неповторимым сочетанием прекрасной европейской архитектуры и яркого южного колорита, жгучим солнцем, обилием зелени и необычайной жизнерадостностью». Яркое впечатление: «На центральной магистрали города – проспекте Руставели, – окруженное с обеих сторон изящными скверами, стоит монументальное здание. Кружевные арки и голубые купола в мавританском стиле придают ему легкость и стройность, скрадывая истинные масштабы. Это и есть Государственный театр оперы и балета имени 3. Палиашвили. В те годы он еще назывался просто Госопера, а композитор, именем которого был позднее назван театр, тогда возглавлял Тбилисскую консерваторию».
И о труппе театра самые приятные впечатления: «Кроме режиссера Боголюбова, с которым я работал в Свердловске, других знакомых я не встретил. В труппе преобладали грузинские певцы, отличавшиеся великолепными голосами: прекрасные драматические тенора Д. Андгуладзе и Н. Кумсиашвили, лирические баритоны – тонкий, артистичный А. Инашвили, его брат Г. Венадзе, замечательный актер, певец высокой культуры бас Леон Исецкий, молодой тогда Датико Бадридзе, исполнявший лирический репертуар, бас В. Шарашидзе (брат режиссера Большого театра Т. Шарашидзе). Из приезжих назову великолепное колоратурное сопрано Е. Попову, работавшую в Тбилиси уже много лет, лирическое сопрано М. Баратову, перешедшую вскоре на сцену Большого театра, выдающегося драматического баритона И. Горелова. За дирижерским пультом театра стояли Иван Петрович Палиашвили, брат композитора, и А. Павлов-Арбенин, очень глубокий и своеобразный музыкант. Но особенно поразили мое воображение имена предполагавшихся гастролеров – Ал. Пирогов, К. Держинская, С. Мигай, Вл. Сливинский, М. Максакова, Н. Печковский, Дм. Головин...»
Первый спектакль в Тбилиси – «коронный» лемешевский «Евгений Онегин»: «Заглавную партию пел Сандро Инашвили, один из лучших Онегиных, с которым я когда-либо встречался на сцене. Культурный певец, элегантный, прекрасно носивший фрак, он был красив, благороден и обаятелен. В моей памяти слабо сохранился этот спектакль - возможно, потому, что прошел он не очень ярко. Тбилисская публика, помнившая в Ленском еще Вано Сараджишвили, пять лет назад приветствовавшая на своей сцене JI. Собинова и примерно за год – Козловского, естественно, еще «присматривалась» к новичку. Кроме того, на тбилисской сцене с давних пор жил культ прекрасного пения, блеска вокального мастерства – традиции, оставшиеся еще от времен итальянской оперы и отвечавшие характеру национального темперамента, самой роскошной природы Грузии. В партии же Ленского на первом месте –  глубокая, чистая лирика. Однако дебют, очевидно, прошел все же неплохо, так как после этого спектакля я получил весь ведущий репертуар, в том числе и ряд новых партий...»
Нравится Лемешеву даже то, что ему было непривычно: «По сравнению со Свердловском и Харбином в Тбилиси была, если можно так сказать, несколько иная звуковая атмосфера. Внимательно вслушиваясь в голоса певцов, несущиеся со сцены в зал, я отмечал яркое звучание, полный диапазон, ровность регистров, крепкие верха, кантиленность. Все это считалось обязательной нормой исполнения и всячески поощрялось не только дирижерами, но и режиссерами. Именно этим можно объяснить прекрасный состав оперной труппы и то, что столицу Грузии с охотой посещали лучшие артистические силы Москвы и Ленинграда. Меньше увлекались здесь постановочными новациями, но общий уровень сценической культуры был несомненно на высоте. Талантливые и опытные певцы, составлявшие обычно творческое «ядро» тбилисской труппы, редко грешили против психологической правды образа. Все это создавало прекрасную обстановку для развития молодых певцов, которым прежде всего надо было утвердиться в своем вокальном мастерстве.»
В Тбилиси происходит и встреча с человеком, которому, по словам Лемешева, «суждено было сыграть огромную роль в моей жизни». Окончив Ленинградскую консерваторию, в родной город возвращается Александр Мелик-Пашаев, «оперный дирижер, как говорят, милостью божьей», который «буквально вырос в тбилисской опере, начав там свой путь с работы пианиста-концертмейстера». Он занялся постановкой «Князя Игоря» Бородина и очень подружился с Лемешевым, признавшим потом, что этот человека очень много дал ему как оперному певцу:
«Когда за пультом стоял Мелик-Пашаев, я всегда был не только спокоен (чувство, необходимое певцу), я ликовал в предвкушении еще одной встречи с вдохновенным артистом. И это состояние помогало преодолевать любые вокальные трудности. Дирижер, казалось, дышал и пел вместе с тобой. Если к этому добавить, что Мелик-Пашаев сразу же взял на себя весь лирический репертуар, в котором пел я, если вспомнить, что в 1931 году почти одновременно мы с ним были приняты в Большой театр и здесь чаще всего именно с ним я пел мои любимые оперы… Последние пятнадцать лет мы жили с ним в одном доме и, часто встречаясь на прогулке, беседовали о театре, об искусстве, о музыке... Незадолго перед своей кончиной как-то в разговоре, вспоминая о прошлом, Александр Шамильевич сказал: « А все-таки удивительная у нас дружба, Сережа. Так давно мы знакомы, так долго работаем вместе, но никогда не сказали друг другу неуважительного слова, никогда в наших отношениях не было небрежности, панибратства».
Среди партий, впервые спетых на тбилисской сцене, самой памятной для Лемешева стал герцог из «Риголетто». До этого певец несколько раз брался за эту роль, но считал: «Виртуозности, легкости, непринужденности пения в этой партии мне не удавалось достичь». В Тбилиси же происходит настоящее чудо: «Я вдруг ощутил желанную свободу, которой так недоставало мне раньше. А ведь работал я над герцогом в Тбилиси совсем немного: меня не могли ждать, пока я соберусь, впоюсь… Я храбро пришел на спевку… Певцы, певшие тогда на тбилисской сцене, составляли превосходный ансамбль, позволивший мне быстро освоиться с новой партией и войти, как говорится, во вкус». Что ж, во вкус он входит настолько, что, когда его по нескольку раз вызывают на бис, поет песенку герцога не только по-итальянски, но и на… грузинском и армянском языках.
И еще о «Риголетто» и тбилисских зрителях. А точнее о фанатках, впервые в жизни певца появившихся в столице Грузии: «Припоминаю мое первое выступление с Дм. Головиным в «Риголетто» на тбилисской сцене. «Поклонницы» в страхе, как бы московский гастролер не затмил их «предмет», решили «застраховать» мой успех и после арии «Вижу голубку милую» закидали меня лавровыми венками. Я даже испугался, когда увидел, что на меня из верхней литерной ложи летит что-то большое, мохнатое... В последнем же акте… Головин –  Риголетто несколько раз выходил на сцену, а публика все еще меня не отпускала. Он даже разозлился и обозвал меня «сладким тенором». Я понимал неловкость своего положения, но боялся оскорбить публику (в Тбилиси привыкли к бисам и мое нежелание ответить на требования могли бы принять за высокомерие)».
А теперь прислушаемся к еще одной фразе из воспоминаний Серея Яковлевича. Рассказывая о том, какое влияние оказали на него знаменитости, приезжавшие в Грузию и певшие на одной с ним сцене, он пишет: «И вот в 1930 году в Тбилиси к нам приехала на гастроли Максакова».  К нам! Ни о Свердловске, ни о Харбине, ни о Перми он так не писал. Ну, не подтверждение ли это того, что для Лемешева своим стал Тбилиси, в котором он «прошел школу вокально-сценического искусства»?
Тем временем заканчивается его второй сезон на берегах Куры, где он «вовсе не считал себя хоть сколько-нибудь равным московским гастролерам, но, во всяком случае, не портил ансамбля, и они были мною довольны». Бессменный партнер приезжих знаменитостей и любимец местной публики считает, что «созрел» в Тбилиси для Большого театра. Он пишет письмо Арканову, в свое время увезшему его в Свердловск, а в 1931-м работающему уже в Большом заместителем директора. Ответ окрыляет: ему дают партию Берендея в «Снегурочке». А постановщик Владимир Лосский в то время находится в …Тбилиси. И роль в деталях и мизансценах отрабатывается на проспекте Руставели, чтобы триумфально прозвучать уже на московской Театральной площади.
«Напутствуемый добрыми пожеланиями друзей, я тронулся в путь». Можно добавить: и провожаемый горькими слезами поклонниц. Он обретет всемирную славу, сыграет главную роль в культовом фильме «Музыкальная история», еще четыре раза женится, споет все сто романсов Чайковского, будет ездить с бригадами артистов на фронт, петь с одним легким, победив туберкулез, станет Народным артистом СССР, лауреатом Сталинской премии, оперным режиссером, руководителем кафедр в Московской консерватории, ведущим передач на Всесоюзном радио... Исследователи творчества Сергея Яковлевича считают, что в его судьбе счастливо сошлись три фактора: лирический талант, особо востребованный в «эпоху бравурных маршей и трескучих речей», целеустремленность и «везение на встречи с людьми неравнодушными, понимающими».
Но был все-таки и четвертый фактор: «Тбилиси, непринужденно и весело раскинувшийся у подножия большой горы, по которой двигались казавшиеся издали игрушечными вагончики фуникулера, покорил навсегда…  Все, что я нашел в Тбилиси, было для меня просто кладом». И этим кладом Лемешев воспользовался сполна.


Владимир Головин

 
ВЛАДИМИР КАНДЕЛАКИ

https://scontent-sof1-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/21728114_343601626098935_7981325895071787093_n.jpg?oh=eca8e4c5134de18c58b6bec7845eec7d&oe=5A54652C

Он великолепно исполнял сложные оперные партии, но солистом Большого театра не стал. Он сыграл в фильмах, любимых миллионами зрителей, но в кинозвезды не вышел. Его карьера была связана с «солидными» музыкальными театрами, а он стал классиком оперетты и эстрады. Именно в этих нелегких «легких» жанрах Владимир Канделаки и снискал на десятилетия всенародную славу. «В. Канделаки – поющий актер. Впрочем, он может и не петь, но тогда он просто хороший актер, хороший, и все. Поющий Канделаки – это неповторимая художественная личность… Рядом со Станиславским и Немировичем-Данченко работали многие, но имен, перед которыми мы почтительно снимаем шляпы, не так-то много… Среди них один из первых – Канделаки». Это сказал Борис Покровский, а уж ему, выдающемуся оперному режиссеру, педагогу, профессору, более 20 лет проработавшему в Большом театре и основавшему Московский камерный музыкальный театр, не верить нельзя.
Профессиональным музыкантом отец Владимира – Аркадий Константинович Канделаки не был. Он был простым чиновником. Но всюду, где он живет с семьей, в их доме постоянно царит музыка – и в Тифлисе, и в Одессе, и в Батуми, и в Елисаветграде. И никогда не запирается на ключ видавшее виды пианино «Рениш» (Ronisch). Под этот инструмент супруга чиновника Наталья Евстафьевна, имеющая хороший голос, поет романсы, а вместе со своим братом – грузинские, русские и украинские народные песни. Такие домашние концерты, как и возможность самому прикоснуться к клавишам, – счастье для единственного ребенка в семье, Володи. Но когда в шесть лет мальчика начинают всерьез учить нотной грамоте, выясняется: отличный слух и музыкальность отступают перед соблазнами дворовых игр. И строгая педагог даже (вполне в духе тогдашних воспитательных мер) хлопает непоседливого ученика линейкой по пальцам.
Вообще-то, в жизнь Володи уже тогда впервые могла войти громкая фамилия, коих, как мы еще убедимся, потом будет немало рядом с ним. Провинциальный украинский Елисаветград (потом – Зиновьевск, Кировоград, а ныне – Кропивницкий) славен не только тем, что в нем родился первый профессиональный украинский театр. Именно там пианисты и педагоги супруги Нейгауз создали музыкальную школу для талантливых детей, среди которых лучшим был их сын Генрих. Но Володя идет учиться к даме, которая живет недалеко от дома Канделаки. А через несколько лет, во время Гражданской войны, грузинская песня мамы спасает ему жизнь. Город, несколько раз переходивший из рук в руки всевозможных воюющих сторон, захватывают и отряды лидера крупнейшего антибольшевистского восстания на Украине атамана Николая Григорьева. Они начинают еврейский погром – один из 148-ми, учиненных ими на украинской земле. Ночью вооруженные люди врываются к Аркадию Канделаки, который прячет семью своего давнего знакомого, еврея, хотя за это грозит расстрел. Первый, кого григорьевцы видят в доме, – чернявый мальчик, Володя. Его тут же хватают, ему грозит расправа и Наталья Евстафьевна в отчаянии кричит: «Мы грузины!»  А в доказательство начинает... петь на грузинском языке. Бандиты уходят, не добравшись до прячущейся в чулане еврейской семьи...
Именно в Елисаветграде юный Канделаки знакомится с театром, там, помимо местных драматических актеров, выступают и гастролирующие оперные труппы.  Мальчика завораживает все: и сюжеты, и музыка, и закулисная жизнь. Когда же семья переезжает в Батуми, любовь к театру удается реализовать и в реальном деле. С другом-ровесником Одиссеем Димитриади, которому предстоит стать великим дирижером, он собирает таких же юных театралов, ставит детскую оперу «Красная Шапочка», и она пользуется большим успехом. А еще, начиная с Батуми, в жизни Владимира появляются люди, имена которых вошли в историю мировой культуры. Во время сильнейшего снегопада он и Димитриади вытаскивают из глубокого сугроба барахтающегося человека в расстегнутом пальто и со щенком за пазухой. А вечером, прорвавшись на диспут о футуризме, видят его... на сцене. Спасенного ими зовут Сергей Есенин. Когда вечер завершается, он благодарит ребят, утверждая: если бы не они, он «превратился бы в мороженое»…
В Батуми приезжает немало знаменитых театров, в том числе Тбилисский имени Руставели и Ленинградский имени Пушкина. Володя потрясен спектаклями с Верико Аджапаридзе, Ушанги Чхеидзе, Владимиром Давыдовым... И еще – местной знаменитостью, баритоном Евгением Вронским, учившимся в Милане и Дрездене, солистом многих оперных театров. В Батуми тот переехал из Тифлиса по состоянию здоровья и создал там оперную студию, в которой был и режиссером, и певцом, и директором. Его непременно приглашали все приезжавшие оперные труппы. Канделаки знакомится с его учеником Давидом Андгуладзе, и будущий солист Большого театра, народный артист СССР рассказывает ему, как замечательно Вронский работает с начинающими певцами. В общем, когда сданы выпускные экзамены, ни сам Владимир, ни его родители не сомневаются: надо поступать в Тбилисскую консерваторию. И причина не только в хороших вокальных данных юноши. Туда же, но на композиторский факультет подает документы и Одиссей Димитриади, там уже преподает Вронский.
При прослушивании в консерватории, Канделаки, сам того не зная, делает правильный выбор – блестяще исполняет один из своих любимых романсов «На холмах Грузии». А музыку этого произведения написал Дмитрий Аракишвили, автор первой национальной камерно-лирической оперы «Сказание о Шота Руставели», первый председатель Союза композиторов Грузии. В 1926-м, когда Канделаки приходит на прослушивание, Аракишвили еще и ректор консерватории, а рядом с ним в приемной комиссии Вронский. В общем, парень, пение которого нравится всем, из абитуриента становится студентом.
В консерватории он занимается совсем не так, как в школе, доказывая: если ему интересно учиться, он может делать это даже лучше других. Поэтому – только отличные оценки и стипендия Наркомпроса (Народного комиссариата просвещения) Грузии.  Он – завсегдатай всех концертов в филармонии и музыкальных вечеров в консерватории, а со второго курса – даже поступает в группу миманса Оперного тетра. Петь в ней, конечно, не приходится, но зато можно участвовать во всех массовых сценах, а значит, приобщиться каждой постановке. Среди товарищей – новые имена, которым спустя годы предстоит прогреметь: будущие композитор Вано Мурадели, певец Давид Бадридзе, дирижер Александр Мелик-Пашаев...
«Период миманса» заканчивается вполне естественно для студента-вокалиста – Владимира приглашают петь в спектакле. Правда, необычном для оперного театра, это – «легкий жанр», оперетта. В «Сильве» Имре Кальмана ему дают небольшую роль, в вокальной партии которой лишь одна фраза: «Я буду ждать тебя внизу». Нечто вроде пресловутого театрального «Кушать подано». Но дебютант относится к делу крайне серьезно, обрушив на дирижера Мелик-Пашаева массу вопросов. А после премьеры становится известным каждому студенту консерватории, и каждый, при встрече, не упускает возможности сообщить ему, что «будет ждать его внизу».
На «подкалывания» Канделаки не обижается, он счастлив, что оказывается в самом центре культурной жизни грузинской столицы. Опера, как до сих пор тбилисцы сокращенно называют свой знаменитый театр оперы и балета им. З. Палиашвили, в середине 1920-х каждый вечер переполнена. Помимо местной труппы здесь выступают и приезжие звезды. Владимир «вживую» видит и слышит Ивана Козловского, Валерию Барсову, Сергея Мигая, Дмитрия Головина… А еще знаменитые московские театры – Малый, Мейерхольда, имени Немировича Данченко, который особенно потрясает молодого певца. Не только поющие, но и по-настоящему драматические актеры становятся идеалом для Канделаки, и позже он признается: в его жизни было два периода – до встречи с Музыкально-драматическим театром и после. Так что, когда консерватория закончена, Владимир едет поступать в ЦЕТЕТИС – Центральный техникум театрального искусства, предшественник нынешнего ГИТИСа. При прощании, вместе с отцовским благословением, Аркадий Константинович дает сыну два письма с московскими адресами: «Если будет совсем худо, эти люди помогут».
Первый из адресов пригождается уже вскоре после приезда в Москву. Огромный город настолько завораживает провинциала, что в ЦЕТЕТИСе он появляется лишь на третий день, когда прием уже закончен. Со всем пылом молодости доказывая, что ему надо учиться только там, где готовят актеров музыкальных театров, Канделаки все-таки удается добиться прослушивания. Казалось бы, оно проходит неплохо, абитуриент поет, читает стихи, выполняет этюд с воображаемым предметом. Однако в итоге получает такую выписку из протокола приемной комиссии: «Отличный голос. Несомненные сценические способности. Но принят быть не может, так как норма приема выполнена». Выхода нет, приходится идти по одному из адресов, полученных от отца.
Письмо адресовано Леониду Гегечкори, слушателю элитного Института красной профессуры, ставшего впоследствии Академией общественных наук при ЦК КПСС. Адресат – сын Александра Гегечкори, незадолго до этого застрелившегося наркома земледелия, заместителя председателя Совета народных комиссаров Грузии. Истинная причина смерти старого большевика замалчивается, объявлено, что он умер от болезни, поэтому его фамилия продолжает громко звучать в стране Советов. Узнав, как в техникуме «отшили» Канделаки, Леонид Гегечкори возмущается: «Значит, дело не в таланте, а в том, есть место или нет?». И отводит земляка прямо в кабинет… наркома просвещения РСФСР. Оттуда Владимир выходит с резолюцией: «Прошу принять сверх нормы под мою ответственность. Жму руку. Луначарский».
А для второго отцовского письма очередь настает, когда оказывается, что новоиспеченному студенту попросту негде жить. Небольшое общежитие ЦЕТЕТИСа переполнено до отказа, переночевать в нем удается лишь несколько раз, у друга с еще батумских времен. И весь сентябрь Владимир, говоря по-нынешнему, бомжует – ночует на вокзалах. Наконец, устав мыкаться, он отправляется по второму адресу и оказывается у   вдовы тбилисца, выдающегося актера, директора Малого театра Сумбаташвили-Южина. «Надо помочь Володеньке!» – постановляет Мария Николаевна, и вскоре выясняется, что в доме, где она живет, кто-то «сдает угол». Причем задешево.
В этом «углу» Канделаки лишь ночует, проводя все дни не только в техникуме, но и в театре – еще, будучи первокурсником, начинает выступать в массовке Театра революции, ныне – имени В. Маяковского. Ему очень везет: актерское мастерство на первом курсе ведет Леонид Баратов, оперный режиссер, ставший впоследствии главным режиссером Большого театра. Опытнейший мастер работает по индивидуальному плану, загружая Канделаки больше других, следит за его успехами в вокале. И на втором кусе, в 1929 году, по баратовской рекомендации, Владимира приглашают на прослушивание в театр его мечты, тот самый, который еще в Тбилиси перевернул всю его жизнь. Там Владимир Иванович Немирович-Данченко выносит вердикт: «По-моему, он нам подходит», единодушно поддержанный опытным актером Сергеем Образцовым и земляком Канделаки, автором знаменитой песни «Полюшко-поле» композитором Львом Книппером. Так что в тот день москвичи с улыбкой оглядываются на молодого человека, громогласно извещающего всех прохожих: «Я – артист лучшего театра в мире! Завтра я приду в него уже не как зритель! Я самый счастливый человек!».
В общем, ждать распределения на работу подобно большинству выпускников советских вузов, ему не надо, учеба и работа сливаются воедино: «В театре те же предметы – и сценическая речь, и вокал, и движение, а мастерство актера – каждый день с десяти до трех». Еще студентом он дебютирует в театре своей мечты в оперетте Шарля Лекока «Дочь мадам Анго», выступает еще в четырех спектаклях, в том числе в первой советской опере «Северный ветер» Книппера, которая приносит ему первую рецензию. Правда, та состоит всего из четырех слов, в 1930 году «Известия» отмечают работу Канделаки «среди наиболее удачных фигур». Но на следующий год после окончания Учебно-театрального комбината «Теавуз», в который превратился не менее неблагозвучный ЦЕТЕТИС, – премьера нашумевшей «Катерины Измайловой» и критика не скупится на комплименты: «Чудесен Канделаки, дающий сочный, ярчайший скульптурный образ».
Что больше всего запоминается ему в начале карьеры? Оперетты, ставшие его любимым жанром, и пока малоизвестная широкой публике партнерша по «Периколе» Жака Офенбаха и «Корневильским колоколам» Жюльена Планкета. Зовут ее Любовь Орлова. «Я сразу почувствовал, что ее ждет большое будущее», – признавался Канделаки.  А в 1936-м они встречаются и на экране, в знаменитой картине «Цирк». Правда, у Орловой – главная роль, а Канделаки появляется лишь в одном эпизоде. Помните, как под конец фильма зрители в цирке передают друг другу чернокожего мальчика? Перед великим Соломоном Михоэлсом малыша принимает Владимир Аркадьевич и поет на родном языке: «На-ни-на, на-ни-на, генацвале патара». В том же году – еще один фильм, с ролью уже побольше, «Поколение победителей». Там он снимается с Верой Марецкой, Борисом Щукиным, Николаем Хмелевым…
Ну, а в театре – масса спектаклей, и оперной классики, и оперетты, множество замечательных партнеров. Крепнут вокальное и актерское мастерство Владимира Аркадьевича.  Находится на сцене место и его неистощимому чувству юмора – он создает «Джаз-гол».  На концертах Канделаки так объявляет этот необычный октет, организатором, художественным руководителем, администратором и одним из солистов которого он стал: «Выступает оригинальный, исключительно вокальный, исключительно голосовой джаз». Почему такие эпитеты? Да потому, что единственным инструментом в «Джаз-голе» был рояль. А участники блестяще имитировали более десятка всевозможных инструментов – от гавайской гитары и саксофона до скрипки и ударных. Да еще и пели. А началось все с «капустника» в Музыкально-драматическом, потом посыпались приглашения в «капустники» других московских театров и даже предложения выступать на эстраде. Появляются и записи на грампластинках.
Но участвовать в концертах без разрешения Немировича-Данченко невозможно, а он, пока его артисты «хулиганят», лечился в Италии.  Вернувшись, тщательно изучает это «хулиганство» и, наконец дает благословение со следующей «скромной» резолюцией: «Джаз-гол» – концертная шутка в исполнении артистов театра моего имени». Веселая компания Канделаки, в которой и будущий известный певец Владимир Бунчиков даже получает небольшие концертные ставки (неплохое подспорье для молодых артистов) и с десяток лет с триумфом развлекает народ, приглашается на «сборные» концерты в Дом актера, и Клуб мастеров искусств (нынешний ЦДРИ), на юбилеи знаменитостей, на встречи с известными людьми. После одного из выступлений к руководителю «Джаз-гола» подходит сам Василий Качалов, тоже участвующий в «сборном» концерте: «Вот вы какой, Владимир Канделаки. А мне о вас рассказывал Владимир Иванович (Немирович-Данченко – В.Г.)»…
Однако шутки-шутками, а основная жизнь Канделаки – в спектаклях Музыкально-драматического. И живет он этой жизнью так, что на 20-летие театра, в 1940-м, получает звание заслуженного артиста РСФСР. К этому многие шли долгие годы, а Владимиру всего тридцать два. В том же году театр начинает работать над оперой Захария Палиашвили «Даиси», выбрав ее из нескольких опер композиторов союзных республик, постановщиком приглашают Юрия Завадского. Но выступить перед широкой публикой в произведении своего земляка Канделаки не удается – работу прерывает война. Музыкально-драматический театр она застает во время гастролей по Мурманской области, на морской базе в Полярном. И сразу обрушивается на актеров во всем своем страшном облике – авианалетом на маленький корабль, отвозящий труппу в Мурманск.
По возвращении в Москву Музыкальный театр имени Немировича-Данченко объединяют с Оперным имени К.С. Станиславского. Потом, вместе с корифеями Художественного театра, Немировича эвакуируют в Тбилиси, а его актеры должны отправиться в Ашхабад. Но труппа уезжать не хочет, обращается в самые высокие инстанции, и 17 октября появляется приказ Комитета по делам искусств при Совете Народных Комиссаров СССР о том, что она «будет давать спектакли для населения и частей Рабоче-Крестьянской Красной Армии». Уже через два дня после этого театр, переведенный на положение фронтового, принимает зрителей в осажденной Москве. Канделаки выступает с бригадами в госпиталях, выезжает на фронт.   
И все-таки в конце 1941-го он должен уехать из Москвы в Алма-Ату, всесоюзную столицу… киноискусства военного времени. Там снимается еще один знаменитый советский фильм – «Парень из нашего города». У Владимира Аркадьевича роль лейтенанта Вано Гулиашвили, друга главного героя, которого играет Николай Крючков. И роль эта как будто написана прямо для него: юмор, улыбки и, конечно, песня. Причем поет он не как профессиональный певец, а как поют в компании близких друзей. Казалось бы, после успеха этой ленты ему гарантирована кинокарьера. Но ее нет, и не только из-за занятости в театре. Если и были предложения в кино, то лишь на роли определенного типажа – весельчака-грузина, умеющего душевно петь. И уж никак не понять, почему такого артиста не приглашали ни в комедии, ни в музыкальные фильмы. Вот и снимается он в основном в небольших ролях, еще лишь в четырех картинах 1950-60-х годов: «Девушка с гитарой», «Ласточка», «26 бакинских комиссаров», «Пьер – сотрудник милиции». В 1985-м выходит телефильм «Вас приглашает Владимир Канделаки», но в нем были только сцены из театральных спектаклей. А еще через год появляется картина «Верую в любовь», говоря по-современному, сиквел о том, как могли бы сложиться судьбы героев «Парня из нашего горда». Увы, успеха она не имела.
Но все это будет намного позже. А тогда, в военные годы, в Алма-Ате появляется афиша балета «Бахчисарайский фонтан» с Галиной Улановой в главной партии. Ниже фамилии великой балерины, в напечатанном мелким шрифтом списке других исполнителей значится... Владимир Канделаки. Причем не в кордебалете, у него – одна из главных партий, хана Гирея. Таково неожиданное решение самой Галины Сергеевны: постоянный партнер выступать не может, и в создании образа Гирея она решает сделать упор на драматическую сторону, умение выразить переход от слепой страсти к настоящей любви. Выбор Улановой поддерживает и режиссер Юрий Завадский.  Может, потому, что Канделаки – актер театра, который сейчас назвали бы синтетическим, и умеет быть очень выразительным в любом образе. Правда, балету учатся многие годы, а новоявленному танцовщику отводят всего три недели. Все было за это время: и хихиканье местных артистов на репетициях, и постепенный переход от неуклюжести к пластичности, и ушиб Улановой на репетиции.  Дебютанту помогают и его природная артистичность, и то, что в ЦЕТЕТИСЕе были уроки танца, и то, что требуются не сложные па, а красиво поданные поддержки. И в итоге все получается.  Самые горячие аплодисменты Канделаки получает от артистов «Мосфильма», увидевших своего Вано Гулиашвили в столь необычном образе.
Конечно, же, в Алма-Ате Канделаки выступает и оперных спектаклях, а после возвращения в Москву – вновь фронтовая концертная бригада, в которой он проходит свыше 150 километров с армией генерала Александра Говорова. Партии из опер и оперетт, конферанс, «Джаз-гол», куплеты на злобу дня, организация совместных с бойцами выступлений – все это на нем. В только что освобожденном Орле – встреча с писательской бригадой: Борис Пастернак, Константин Федин, Павел Антокольский , Всеволод Иванов.  Вместе они слушают двенадцать залпов первого в Великой Отечественной победного салюта. А Москве ждет еще одна радость – приглашение выступить в постановках Тбилисского оперного театра.
Вместе с тбилисскими и эвакуированными из Харькова актерами он поет в «Тоске» Джакомо Пуччини и «Цыганском бароне» Иоганна Штрауса, а затем получает предложение, от которого трудно отказаться – самому поставить оффенбаховскую «Периколу». Балетмейстер спектакля – Вахтанг Чабукиани, танцует Мария Бауэр, одна из исполнительниц главной роли – Юлия Палиашвили, племянница композитора, имя которого носит театр. Канделаки находит такое решение постановки, что публика ломится на каждое представление, а газета «Заря Востока» пишет: «Спектакль получился искрящийся, веселый, жизнерадостный, живой и непринужденный, во всем чувствуется рука художника, все отмечено печатью вкуса, подлинной театральностью». В восторге и великая актриса Александра Яблочкина, живущая тогда в Тбилиси: «Давно не приходилось мне видеть такого живого и радостного спектакля... не получала такого удовольствия от «Периколы», как сегодня».
Так Канделаки триумфально дебютирует в роли режиссера-постановщика. Ему тут же предлагают выступить в уже прославившей его ипостаси – организовать грузинский эстрадный оркестр и стать его худруком. Дирижер нового оркестра – композитор Давид Торадзе, среди солистов – выдающиеся танцоры Нино Рамишвили и Илико Сухишвили. Успех джаз-оркестра огромен, готовится сценарий еще одной программы, но Канделаки чувствует, что без московского Музыкально-драматического театра он жить не может. А после окончания войны, в течение которой он свыше трех тысяч раз выступил в шефских концертах, артист понимает: ему надо всерьез заняться режиссурой. И он блестяще делает это, поставив в 1949-м в родном театре комическую оперу Виктора Долидзе «Кето и Котэ». Музыкальную часть немного расширяет однокашник по консерватории Вано Мурадели, вводится песня на слова великого грузинского поэта Акакия Церетели, танцы ставит Илико Сухишвили. Сам режиссер играет кинто Сако. Успех таков, что проходит лишь 15 месяцев, а уже празднуют юбилейный – сотый (!) спектакль. Затем Владимир Аркадьевич ставит «Кето и Котэ» в Таллине, роль князя там блестяще исполняет Георг Отс.
Канделаки называют «играющим тренером», он создает спектакли в Ташкенте, Днепропетровске, Праге, Петрозаводске, Хабаровске, Харькове, Краснодаре, Саранске. А в 1954-м первый секретарь столичного горкома партии, будущий министр культуры СССР Екатерина Фурцева буквально заставляет его возглавить Московский театр оперетты. И он соглашается, поставив главное условие: продолжить выступления и на родной сцене. Так продолжается десять лет, Театр оперетты расцветает. Вдохнув в него новую жизнь, Канделаки не перестает и «хулиганить»: в оперетте «Белая акация» Исаака Дунаевского выводит на сцену шуточный ансамбль «Пальмушка» – пародию на знаменитую «Березку». И уже без всяких шуток привлекает в этот театр не только Юрия Милютина, но Дмитрия Шостаковича, Дмитрия Кабалевского, Тихона Хренникова. Их оперетты в постановке Канделаки становятся классикой жанра.
В новом театре к нему приходит новая большая любовь, он уходит из семьи к непревзойденной звезде советской оперетты Татьяне Шмыге. «Быть женой главного режиссера и работать в его театре – не самая легкая ноша…, – вспоминала она. – Мне надо было все время вести себя так, чтобы никто не сказал, что я подчеркиваю какое-то свое особое положение... В первые годы, когда была влюбленность, все было легко и просто и казалось, что все обойдется. Потом же, когда мы начали притираться друг к другу, стали сказываться его взрывной характер, особенности южного темперамента, обычный мужской эгоизм. Так что, относительно безоблачными, счастливыми я могу назвать лишь первые пять лет нашей жизни, а всего мы прожили с Владимиром Аркадьевичем вместе двадцать лет… Но зато те десять лет, что Канделаки руководил нашим театром, я могу назвать, пожалуй, самыми лучшими в своей артистической судьбе – была молодость, было много работы, много интересных ролей. Это была жизнь, до краев наполненная трудом, смыслом…».
Окончательно вернувшись в Музыкально-драматический театр, Владимир Аркадьевич доводит счет проработанным в нем годам до шестидесяти! Оперы и оперетты, выступления на эстраде и в юмористических телепередачах, новые пластинки… Народный артист СССР, лауреат Сталинской премии, бас-баритон Владимир Канделаки ушел, не дожив до девяностолетия всего четыре года. И навсегда остался в памяти многих и многих поколений не только жизнерадостным, талантливым, многогранным артистом, но и одним из ярких олицетворений грузинского народа на сцене и на экране. И у скольких людей интерес, а затем и любовь к Грузии родились после его песни «Старик и смерть», которую когда-то-то распевала все страна: «Приезжайте, генацвале, (на-ни-на-ни-на)/ Посидим за цинандали! (де-ли-во-де-ла)»…


Владимир Головин

 
ТИФЛИС. МАНТАШЕВЫ

https://scontent-sof1-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/21369168_341717106287387_18171949987739055_n.jpg?oh=c27e7b8b0532b4ce28564b46ae3babeb&oe=5A1CBC4F

Историй, легенд и баек об этом человеке предостаточно. Говорят, что удача никогда не покидала его, он рисковал с азартом игрока, и у него получалось все, за что бы он ни брался. Говорят, что он запросто находил нефть – обходил участок земли вместе с геологами и нефтяниками, задавал им вопросы, чуть ли не нюхал почву, а потом безошибочно тыкал тростью: «Бурите здесь!». Говорят, что, построив церковь в Париже, он дал веселое объяснение: «В этом городе я грешил более всего». А еще говорят, что, имея огромное богатство, он не имел экипажа, любил ездить на трамвае и ходить пешком, а, проходя мимо Тифлисского реального училища, обязательно заводил разговор с бедно одетыми учениками и незаметно подсовывал им в карман деньги… Таких историй немало. В том числе и в русской литературе: о его сыновьях писали Владимир Маяковский и Александр Вертинский, а Велимир Хлебников – о нем самом.  Главное же – он был щедрейшим филантропом, и именно поэтому тбилисцы чтят Александра Ивановича Манташева по сей день. Слагая притчи о нем – миллионере, действительном статском советнике, члене Совета Кавказского попечительства императрицы Марии Александровны о слепых, Дирекции губернского попечительского комитета о тюрьмах и попечительского совета Тифлисского коммерческого училища, почетном попечителе Тифлисской гимназии, почетном блюстителе торговой школы, носившей его имя.
Купеческая семья Манташевых (Манташянц), в которой в марте 1849 года рождается старший ребенок Александр (была еще и дочь), – далеко не из последних в столице Грузии. Ее глава Иван (Ованес) по материнской линии из рода архиепископа армянской церкви святого Георгия в Тифлисе Филипэ Гайтмазянца. Но не пошел по духовной линии, а успешно торгует мануфактурой. Он отдает сына Александра в частную школу Галуста Папазяна, где среди преподавателей и знаменитый историк Александр Ерицян. Пока будущий нефтяной магнат получает фундаментальное образование и совершенствует не только родной армянский язык, но и грузинский с русским, его отец налаживает в Тегеране то, что сейчас назвали бы мануфактурным бизнесом – изготовление тканей и торговлю ими. Дела идут успешно, благодаря покровительству дяди его матери, уважаемого в Персии человека, которого на местный лад зовут Хосров-ханом. Со временем оказывается, что Ивану нужен помощник, и он привозит в Тегеран пятнадцатилетнего сына.
Александр оказывается настолько трудолюбивым и сметливым, что это привлекает внимание предводителя армянских купцов в Персии бека Таджир-баши, настоящее имя которого Аствацатур Аракелян. Он мечтает выйти на европейскую торговую арену и советует отцу энергичного молодого человека отправить его в Лейпциг – устанавливать торговые отношения между армянскими купцами Германии и Персии. Отец и сын Манташевы отправляются в эту поездку вдвоем, затем – Лондон и Манчестер. В Европе Александр не только набирается опыта настолько, что самостоятельно налаживает поставки из Манчестера в Тебриз. Он еще и приобретает тамошний лоск, за три года осваивает английский, французский, немецкий. Сделан и первый шаг на ниве благотворительности. Около тридцати торговцев-армян и членов их семей в Манчестере и Ливерпуле создают попечительское общество, и среди 14-ти купцов, утверждающих его устав – двадцатисемилетний Александр Манташев.
Когда отношения с торговыми домами центров европейского текстиля налажены, отец и сын возвращаются в Персию и разворачиваются так, что удается накопить солидный капитал. В 1878-м они решают: пора ехать в родной Тифлис. И на первом этаже гостиницы «Кавказ» на Эриванской площади появляется их первый магазин тканей. Затем Александр открывает еще один, уже свой собственный. А в поездках по Европе, которые он продолжает, его можно увидеть на встречах не только с коммерсантами, но и с передовыми деятелями культуры и искусства. Деловая часть этих вояжей не проходит даром: становится возможным изменить масштаб бизнеса – перейти от розничной торговли к оптовой.
Когда Манташев-старший уходит из жизни, его единственный сын получает в наследство солидный капитал – двести тысяч рублей. И, решив расширить сферу деятельности, скупает контрольный пакет (большую часть акций и патентов) Тифлисского коммерческого банка. А это – самое авторитетное финансовое учреждение на всем Кавказе. Став его главным пайщиком, а затем – и пожизненным председателем административного совета, Манташев полностью контролирует весь денежный оборот. Состояние его растет. Легко догадаться, что при этом растет и уважение в обществе, Александра Ивановича избирают в Городскую думу. Сейчас почти все, пишущие о нем, утверждают, что там он был спикером, но это не так. Его должность называлась «гласный думы», то есть выборный представитель горожан в распорядительном органе самоуправления. По-нынешнему – депутат. Место, которое требует не приносящих материальной пользы разговоров и увещеваний, не для купца первой гильдии. Он предпочитает представлять интересы определенных слоев населения, в первую очередь, коммерческих кругов. Казалось бы, почивай на лаврах и деньгах до конца жизни. Но Александр Иванович не привык останавливаться на достигнутом. Одно из двух незыблемых правил, которыми он руководствуется всю жизнь: «Бог даровал человеку жизнь для работы». Второе правило мы вспомним позже. А пока…
Что выше всего котируется на мировых рынках? Нефть! Что ж, ясно, чем заняться. Тем более, что судьба предоставляет отличный шанс: к нему приезжают учредители бакинской нефтепромышленной фирмы «А. Цатуров и другие». Это приятный сюрприз: среди приехавших – Микаэл Арамянц, которого Манташев знает еще с юных лет, тот тоже вел в Тебризе мануфактурную торговлю. Приезжим нужен кредит для покупки железнодорожных цистерн, отказать другу тифлисский банкир, конечно же, не может, но к выделенным деньгам добавляет и свои 50 тысяч рублей. Для того чтобы тоже стать компаньоном. Так в 1899 году в Баку рождается компания «Торговый дом А.И. Манташева». Кто «играет в ней первую скрипку», догадаться нетрудно. Доля акций Манташева – 75% (получив солидные откупные, три первоначальных партнера уступают ему свои паи), у Арамянца – 25%. Да еще в уставе оговаривается, что Арамянц не вмешивается в ведение дел и не претендует на прибыль от зарубежных сделок. Что ж, дружба – дружбой, а бизнес есть бизнес. К тому же у Манташева намного больше средств для новых вложений, и именно он знаком с европейскими методами ведения дел. А конкурировать предстоит не с кем-нибудь, а с Нобелями, Ротшильдами и американской «Стандарт ойл», стремящимися завоевать весь мировой рынок нефти.
В тот же год, когда основывается новая фирма, Манташев от имени V Съезда нефтепромышленников передает в департамент неокладных сборов Министерства финансов Российской империи докладную записку с перечнем мер, которые позволят России доминировать на нефтяном рынке планеты. Себя он представляет коротко, но веско: «Сам я участвую в деле, экспортирующем более 2 млн. пуд. керосина в год в Англию и владею двумя морскими наливными пароходами, которые ходят между Батумом и Лондоном и посылаются в Америку». Когда американцам, как и в наши дни, удается резко сбить мировые цены на нефть, Манташев скупает множество независимых предприятий, «оживляет» убыточные скважины, и могущественные конкуренты вынуждены предложить ему соглашение. Чтобы упорядочить нефтяные рынки, создается ассоциация, определяющая, кому и где торговать. Так манташевский экспорт керосина охватывает Ближний Восток и Западную Индию, завоевывает серьезные позиции в Османской империи и других регионах планеты.
В Баку тифлисец возводит заводы, производящие керосин и смазочные масла, строит нефтехранилища, морскую пристань и элеватор для перекачки нефти и мазута на корабли. Он консультируется с великим химиком Дмитрием Менделеевым, который выступает против вторжения иностранного капитала в нефтяную промышленность России, предлагает использовать новые, более дешевые пути доставки горючих материалов. И в 1907 году Манташев впервые в мире прокладывает 835-километровый нефтепровод – из Баку в Батуми. В этом черноморском порту Грузии он создает завод, изготовляющий металлическую и деревянную тару для бочек, хранилища керосина и смазочных масел, станцию перекачки нефти… В общем, в начале прошлого века «Торговый дом А.И. Манташева» уступает в добыче бакинской нефти лишь компании «Братья Нобель» и «Кавказско-Черноморскому обществу» Ротшильдов. Но этого мало, Александр Иванович имеет свою долю и у… Нобелей. Он владеет 173 десятинами нефтеносных участков на Апшеронском полуострове, с нефтеналивной станции в Одессе сотня принадлежащих ему цистерн развозит нефтепродукты по железным дорогам Юго-Запада России, а два купленных в Англии танкера – в Индию, Китай, Японию и страны Средиземноморья. Его представительства и склады работают в Марселе и Лондоне, Бомбее и Шанхае, Салониках и Константинополе, Александрии и Каире, Порт-Саиде, Дамаске, Смирне. И постепенно в его руках сосредотачивается больше половины общего запаса нефти Каспия и почти три четверти нефтяных остатков там. Со дня основания в 1899-м по 1909 год его фирма, по объему основного капитала в 22 миллиона рублей при номинальной стоимости одной акции в 250 рублей, становится самой крупной в российской промышленности.
Но, конечно же, в памяти многих поколений Александр Манташев остался, в первую очередь, величайшим филантропом. Классик армянской литературы Александр Ширванзаде (Мовсесян) свидетельствует: «Не количество огромных сумм, а сердце – вот то, что играло единственную и величайшую роль в благотворительности Манташева. Он жертвовал не из пустого тщеславия или заднего умысла, он жертвовал потому, что так диктовала его чувствительная душа. Его благотворительность всегда носила печать истинного христианства: левая рука не знала, что правая дает…». А уж этот писатель знал, что говорил – постоянная поддержка Манташева позволила ему пять лет жить с семьей в Париже и лечить сына в Швейцарии. И вот тут пора вспомнить второе незыблемое правило Манташева: «Добро не должно быть громогласным». Десятки своих добрых дел сам он не афишировал, но масштабы его благотворительности таковы, что восклицать: «Автора! Автора!» излишне.
Перечень того, что он построил в родном городе, потрясает. Здание Артистического общества (совместно с И. Питоевым) (ныне – театра имени Руставели), дом для престарелых на Судебной, сейчас – братьев Зубалашвили улице (там впоследствии была детская больница, а теперь – отдел по социальным вопросам районной управы Мтацминдского района), Торговые ряды близ кафедрального собора Сиони, доходные дома на нынешних улице Галактиона и проспекте Агмашенебели, конный завод и конюшни в Дидубе, гостиница «Бомонд» на Некрасовской (Мосе Гогиберидзе) улице, караван-сарай на Армянском базаре (улица Котэ Абхази, бывшая Леселидзе), новое здание на Бебутовской (Ладо Асатиани) улице для Торговой школы тифлисского купеческого общества, первоначально находившейся на Николаевской (Джавахишвили)…
Манташев содержит крупнейший на Кавказе приют для 156-ти сирот, выделяет деньги на строительство школы для слепых детей, о которых заботится до конца своей жизни, финансирует учебу пятидесяти талантливых молодых людей в лучших университетах и институтах России и Европы. В основанном им Тифлисском реальном училище он учреждает стипендию для отличников, после выпуска обеспечивает их работой, выделяет деньги не только для их дальнейшего образования, но в помощь их больным и старым родителям.
Именно он положил начало телефонизации Тифлиса, протянув линию от своего дома на улице Паскевича (Кикодзе), где позже был Дом работников искусств, до дидубийских конюшен. Именно он установил традицию, по которой члены «Армянского благотворительного общества на Кавказе» каждый март проходили от Головинского (Руставели) проспекта до площади Майдан, собирая деньги на пожертвования. И именно он, конечно же, бескорыстно, в начале ХХ века отреставрировал во Мцхета пришедший в упадок кафедральный патриарший храм Грузинской православной церкви Светицховели. Другие богатеи требовали за это… место для погребения во дворе храма. Реконструировал Манташев и одну из церквей крупнейшего тифлисского собора – Ванкского. Только на то, чтобы спасти пришедшие в плачевное состояние древнейшие фрески, ушло 50 тысяч рублей. А в Ахалкалаки и в Шиндиси близ Тифлиса на его деньги возводятся новые церкви.
Да и в центре Парижа стоит церковь, построенная Манташевым – в память о своем отце. Он мечтал создать еще школу и госпиталь, но муниципалитет выделяет землю только под храм. И Александр Иванович вкладывает больше полутора миллионов франков в строительство рядом с Елисейскими полями, в восьмом округе, церкви Святого Иоанна Крестителя, по-армянски – Сурб Ованес Мкртич. Она недолго считается его собственностью – меценат передает ее многочисленной армянской диаспоре Франции. А президент этой страны Эмиль Лубе в 1904-м награждает Манташева орденом Почетного легиона – за вклад в мировую культуру! Правда, живущий в Париже внук и тезка миллионера утверждает, что это награждение имело место быть на пару лет раньше, когда на французском острове Мартиника произошло разрушительное землетрясение, и пароход Манташева, подоспев первым, вывез пострадавших. Впрочем, это не суть важно, в любом случае Александр Иванович достоин награды.
Конечно же, в центре его благотворительности и историческая родина, Армения. В 1892 году Мкртич I Хримян становится Католикосом всех армян, главой Армянской Апостольской церкви, которая тогда была не из самых богатых. И для первой служебной поездки Манташев выделяет ему дневную выручку от всех своих доходов. Это семь тысяч рублей, на тысячу больше годового оклада чиновника высшего класса – тайного советника. Затем 150 тысяч рублей выдаются на обустройство Эчмиадзинского кафедрального собора. Но приехав в Эчмиадзин, Манташев видит, что ризница Католикоса выглядит довольно непрезентабельно. И тут же выделяет на возведение патриарших покоев… 250 тысяч рублей.
А уж как он реализует свой тезис «Студенты – будущее нации»! Берет на себя расходы по обучению в Тифлисском музыкальном училище Согомона Согомоняна, дарит ему рояль, оплачивает его учебу в берлинской частной консерватории профессора Рихарда Шмидта. И в результате мир получает великого композитора Комитаса. Да и вообще, десятки соотечественников Манташева – ученых, деятелей культуры, искусства, религии – обязаны ему своим становлением.  Он мечтает возвести в Ереване театр, подобный парижской Гранд-Опера, где у него была своя ложа, но не успевает…
Примечательно, что великий меценат не обращает внимание ни на социальное положение, ни на политические взгляды своих подопечных. Один из выпускников основанного им Тифлисского реального училища становится репетитором его младшего сына Геворка и покоряет сердце дочери нефтепромышленника Наденьки. Что ж, Манташев согласен иметь в зятьях красивого, образованного молодого человека, предлагает ему двести тысяч рублей приданого и место управляющего на одном из своих предприятий. Но в ответ слышит: «Я люблю другую». Сцены в водевильном духе «разъяренный оскорбленный отец» не следует. Несмотря на обиду, Манташев оплачивает обучение юноши в Рижском политехническом институте, а когда того исключают «за участие в беспорядках», дает ему стипендию для учебы в Берлинском университете. И невдомек было Александру Ивановичу, что вскоре этот парень повстречается в эмиграции с Владимиром Ульяновым и будет вместе с ним ниспровергать класс, к которому принадлежал Манташев. Звали этого молодого человека Степан Шаумян.
Но нефтяному магнату не до политики, он весь в большой коммерции. Неслучайно к началу прошлого века его состояние оценивается в 10 миллионов рублей, это, между прочим, эквивалент 300 миллионов долларов 2011 года. А через десять лет после начала ХХ столетия, 2 января 1910 года, газета «Санкт-Петербургские ведомости» сообщает: «Состоялся малый новогодний прием, на коем присутствовали Его Величество Император Всероссийский с семьей и приглашены были 20 богатейших людей России. Номера их приглашений соответствовали капиталу их на 1 января минувшего года».  И среди них – Александр Манташев. У него пригласительный билет под номером 13, после фабриканта Алексея Путилова.
И тут нельзя не удержаться от еще нескольких историй, которые можно считать и легендами, и действительностью. В любом случае они полностью соответствуют характеру Александра Ивановича. История первая. В купе поезда Вена-Париж у Манташева крайне неразговорчивый сосед. Все попытки завязать беседу с ним безуспешны. Но когда речь заходит о бакинских нефтепромыслах, попутчик оживляется, задает весьма профессиональные вопросы и отмечает: единственное известное ему в Баку имя – Александр Манташев. Улыбнувшись, Манташев представляется, но дальше этого разговор так и не идет. А через несколько дней приходит приглашение на светский раут, подписанное… бароном Ротшильдом. Еще две истории, связанные с тем, что, при всей своей щедрости, Манташев раздавал деньги отнюдь не «направо и налево», а обязательно интересовался, на что они пойдут. Когда посетитель просит 320 рублей на шикарную свадьбу сына, магнат отвечает, что денег нет и в ближайшее время не будет. Другой проситель хочет 450 рублей – он нашел место для открытия мясной лавки, и Манташев, поинтересовавшись выбранным для торговали местом, предлагает прийти через пару дней. А в назначенный день, пригласив гостя за стол, сообщает, что расчеты того не верны: манташевские бухгалтеры подсчитали – нужно гораздо больше – 2.200 рублей. И именно эта сумма тут же вручается начинающему торговцу. Вместе с предложением вновь обращаться, если понадобится помощь.
Такое же отношение к расходованию денег он пытается привить и своим сыновьям. Он опасается, что отцовский капитал вскружит им голову и растит их в строгости. Став студентами, они получают от него не больше 30 рублей в месяц. А жить на широкую ногу хочется, братья берут взаймы, и им все охотно дают. Еще одна популярная история, когда парикмахер говорит Александру Ивановичу, что один из его сыновей платит больше, чем он, ответ краток: «Так он сын Манташева. А я кто?!» Успешней других жилку предпринимателя наследует Леон. Продолжив дело отца, он удваивает состояние, тоже занимается меценатством, а еще очень увлекается лошадьми. Увлечение это с фамильным манташевским размахом: у него свыше двухсот чистокровок, его лошади побеждают на крупнейших дерби в 1914-1916 годах, он платит бешеные деньги всемирно известному жокею «Черный маэстро» – американцу Джеймсу Винкфильду. И сегодня в перечне памятников истории и культуры Москвы значится «Ансамбль скаковых конюшен Манташева». На Скаковой улице близ ипподрома сохранилось красивое здание в стиле венского барокко с аркой, башенкой и флюгером – бывший парадный вход в манташевские конюшни. О владельце нам напоминает вензель «ЛМ» на фасаде.
В везении Леон был схож с отцом, «деньги шли к деньгам». У представителя знаменитого купеческого рода Николая Рябушинского он выигрывает в карты роскошную виллу «Черный лебедь», на которой тоже появляется вензель «ЛМ», и автомобиль «Роллс-Ройс», добавленный еще к двум, уже имеющимся у Леона. Он купил их, когда узнал, что Николай II заказал такую машину для себя: «Романовым по карману лишь один такой автомобиль, а я могу себе позволить целых два!». И именно на «Роллс-Ройсе» Леона князь Феликс Юсупов и другие заговорщики везут на смерть Григория Распутина. Но, в отличие от отца, Леон любит покутить, по-купечески швыряя деньги. Когда скачок на бирже приносит ему восемь миллионов, Леон закатывает пир на 20 тысяч рублей. «Красный граф» Алексей Толстой в деталях описывает этот ужин (!) на сто персон с тремя национальными кухнями и оркестрами – кавказскими, французскими и московскими:
«Ресторатор Оливье сам выехал в Париж за устрицами, лангустами, спаржей, артишоками. Повар из Тифлиса привез карачайских барашков, форелей и пряностей. Из Уральска доставили саженных осетров, из Астрахани – мерную стерлядь. Трактир Тестова поставил расстегаи. Трактир Бубнова на Варварке – знаменитые суточные щи и гречневую кашу для опохмеления на рассвете,.. выдолбленные глыбы льда со свежей икрой, могучие осетры на серебряных цоколях,.. жареные пиявки, напитанные гусиной кровью,.. аквариумы с драгоценными японскими рыбками (тоже закуска под хмелье). Вазы с южноамериканскими двойными апельсинами, фрукты с Цейлона».  А еще подарки каждому гостю: «дамам – броши, мужчинам – золотые портсигары».
После 1917 года все идет прахом. Бакинские нефтепромыслы национализированы, Леон мечется между красными и белыми, участвует в различных политических проектах и в итоге оказывается во Франции, забрав с собой лучших лошадей и даже «Черного маэстро». Туда же эмигрируют его братья и сестры. «Нефтяной магнат, расточитель миллионов, липнувших к нему безо всякого, казалось, с его стороны, усилия, человек с неожиданными фантазиями, лошадник, рослый красавец Леон Манташев находился в крайне жалком состоянии. Он занимал апартаменты в одном из самых дорогих отелей – «Карлтон» на Елисейских полях, и только это обстоятельство еще поддерживало его кредит в мелких учетных конторах, ресторанах, у портных», – свидетельствует Алексей Толстой. Но и в эту тяжелую пору госпожа удача вспоминает о Леоне: в 1924-м году Винкфильд на его кобыле Трансвааль выигрывает миллион франков на Гран-при в Париже. Пока были деньги, Манташев помогал музыкантам русских ресторанов. Но в конце концов – печальная «классика жанра»: эмигрант заканчивает жизнь таксистом.
Другой самый известный из восьми детей Александра Ивановича, Иосиф – уже откровенный кутила и мот. В юности он был корнетом лейб-гвардии Гродненского гусарского полка и потом продолжал гусарить «по жизни». В феврале 1911 года газета «Московские ведомости» так описывает одно из его похождений: «Потомственный почтенный гражданин И.А. Манташев (сын известного миллионера-нефтепромышленника), будучи в нетрезвом виде в кабинете ресторана «Метрополь», около 11 часов вечера вышел в общий зал, где произвел шум, у одного из посетителей-офицеров выхватил шашку и стал ею размахивать. Публика переполошилась. Прислуга бросилась на Манташева и обезоружила его, причем один из официантов получил удар плашмя шашкой по руке. О скандале составлен протокол, и Манташев привлекается к ответственности».
Когда, заинтересовавшись колоритным молодым человеком, Мартирос Сарьян решил писать его портрет, Иосиф не встретил художника в назначенный час. «Бездельник и прожигатель жизни, – вспоминал Сарьян, – только под утро вернулся домой после ночных похождений. С трудом проснувшись, он потянулся, протяжно зевнул и надел пестрый халат, сразу став похожим на индийского магараджу. Мучивший меня несколько дней вопрос сразу прояснился: я решил писать его именно в таком виде. Халат подходил ему больше, нежели европейский костюм…». В эмиграции Иосиф тоже становится таксистом. И, привезя пассажира в отель «Крийон», где он шиковал когда-то, говорит узнавшему его швейцару: «Видите, как жизнь меняется…».
Ну а сам Александр Иванович Манташев уходит из жизни в Петербурге, в 1911 году. У него были больные почки, поехать на лечение в Ниццу он не успел. Его привозят на родину, хоронит его весь Тифлис. Все магазины и учреждения на улицах, по которым следует траурный кортеж, закрыты. На могилу в семейной усыпальнице, выделенной Ванкским собором в благодарность за реставрацию, вместе с живыми цветами ложатся серебряные венки. В 1938-м вместе с собором коммунисты уничтожают и могилы Манташева и его жены. Проходит еще шестьдесят лет, с территории, где был Ванкский собор, берут горсть земли и символически хоронят во дворе тбилисской церкви Сурб Эчмиадзин. Здесь же – бюст Александра Ивановича. А самый большой, неподвластный времени памятник ему в Тбилиси – память народная.


Владимир Головин

 
КОНСТАНТИН ОЛЬДЕНБУРГСКИЙ И АГРАФИЕНА ДАДИАНИ

https://scontent-sof1-1.xx.fbcdn.net/v/t1.0-9/19959166_317773892015042_5024442352555419232_n.jpg?oh=3aa840bf7273f4ec03dfd303376535b4&oe=5A090F3B

«О любви немало песен сложено…» И историй тоже немало. Одна из очень популярных – о том, как красавец-грузин покорил чужую жену. В нашей истории все наоборот. Жена ушла к другому от грузинского князя, причем не к горячему кавказцу, а к человеку, в котором течет кровь, которую принято считать холодной – немецкая. О том, как это произошло, существуют свои легенды. Причем радостно тиражируемые самодеятельными «исследователями» истории Грузии, для которых главное – найти «жареные» факты с «душком» и которые путают при этом титулы, даты, географию и т.д. Об этих «фактах», не имеющих документальных доказательств, мы поговорим позже. А пока – love story грузинской княжны Аграфены (Агриппины) Джапаридзе, в замужестве Дадиани и представителя российского Императорского Дома принца Константина-Фридриха-Петера (Константина Петровича) Ольденбургского.
Этот правнук императора Павла I, флигель-адъютант, участник русско-турецкой войны 1877-1878 годов приезжает в Грузию в 1881-м, чтобы принять командование Хоперским полком Кубанского казачьего войска. Штаб-квартира этой старейшей воинской части кубанцев располагается в Кутаиси, а отдельные подразделения находятся в Батуми и Абастумани. Над принцем Ольденбургским реет ореол из громких имен и титулов. Династия, к которой он принадлежит, с XV века занимала датский и норвежский престолы и состоит в родстве со многими правящими фамилиями Европы. А уж о российских Романовых и говорить нечего.
Его отец Петр – сын великой княжны Екатерины, дочери Павла I, любимой сестры Александра I. К которой, кстати, неудачно сватался сам Наполеон Бонапарт. От ее брака с рано умершим от тифа принцем Георгом Ольденбургским, генерал-губернатором поочередно Эстляндии, Тверской, Ярославской и Новгородской губерний, главным директором путей сообщения Российской империи и пошла русская ветвь Ольденбургских. Петру всего четыре месяца, когда уходит из жизни отец, и восемь лет, когда умирает мать. Растит мальчика его бабушка, супруга Павла I, вдовствующая императрица Мария Федоровна. Повзрослев, он становится близким другом Александра II, генерал-адъютантом, входит в Государственный совет и возглавляет IV отделение Его Императорского Величества канцелярии, ведающей воспитательными и другими благотворительными учреждениями. А двое из восьми его детей – Александр и Константин, в которых романтичность сочетается с бурлящей энергией, тесно связывают свои судьбы с Грузией.
В том же 1881 году, когда младший из них – Константин принимает в Кутаиси командование казачьим полком, в Грузии начинают ставить «живые картины» по поэме Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Главный организатор этого – княгиня Варвара Бараташвили, урожденная княжна Чолокашвили. Все зовут ее по-семейному – Бабале. В ее тифлисском доме номер 8 на Реутовской (ныне – Мазниашвили) улице постоянно собирается цвет художественной интеллигенции, она увлечена поэзией Руставели, помогает собирать деньги на памятник ему и на переводы его поэмы. Послушаем приехавшего в Грузию на полтора года придворного художника последних четырех российских императоров, первого иллюстратора «Витязя», венгра Михая Зичи:
«Княгиня Баратова, имеющая, несмотря на свой преклонный возраст, приметную красоту, попросила меня о постановке с благотворительной целью живых картин из древнейшего грузинского уникального произведения «Витязь в тигровой шкуре». В постановке живых картин главным образом участвовали князья и княгини, в общем, вся аристократия…Театр был переполнен зрителями, их восторгу не было предела… В Кутаиси тоже ждут от меня постановку живых картин «Витязя в тигровой шкуре». Ведь и там замечательные люди, особенно красивы живущие там женщины».
В справедливости этой оценки жительниц Кутаиси убеждается и принц Ольденбургский, который, по словам выдающегося государственного деятеля Сергея Витте, «был большущий весельчак, всю жизнь кутил». Он сразу же обращает внимание на исполнительницу роли Нестан-Дареджан – княгиню Аграфену Дадиани, урожденную Джапаридзе, начинает, что называется, наводить справки и узнает: ей двадцать шесть лет, но двенадцать из них она уже провела в замужестве, у нее двое детей, а муж Тариэл – заядлый картежник. Константин вдруг понимает: это – главная любовь его жизни, и он обязательно добьется, чтобы они были вместе. Так и происходит. Но именно об этом моменте в жизни принца и княгини поползли в литературу скандалезные версии.
Жила в Бельгии писательница Мари Тегюль, внучка француза, который в конце XIX века жил в Тифлисе и бежал после прихода большевиков. Пишет она о житье-бытье аристократии в дореволюционной России, основываясь на домашних рассказах деда, так как сама родилась во время Второй мировой войны. И в статье «Принц Ольденбургский и графиня Зарнекау» есть у нее такая фраза о женитьбе Константина и Аграфены: «Бытует несколько историй, рассказывающих как это произошло, в одной говорится, что князь Дадиани погряз в долгах, а принц помог ему с ними расплатиться, в другой, что княгиня была проиграна в карты, в общем, она была отпущена мужем». И все! Лишь со слов деда, без каких либо-других свидетельств или документальных подтверждений. Но этого вполне хватило, чтобы некоторые современные «исследования» запестрели смакованием выдуманных подробностей. Уж простите мне цитирования, но без них нельзя. Иначе, прочтя подобное в Интернете или на журнальных страницах, вы можете принять это за правду.
Вот, к примеру, один «исследователь», поднаторевший на вольных интерпретациях истории Грузии, сообщает захватывающие «подробности»:
«И тогда Константин Ольденбургский сделал все, чтобы оказаться с князем Тариэлом за одним карточным столом. Тем более, что сделать это было не так сложно – грузинский князь играл каждый день. Когда проигрыш Дадиани стал слишком велик, он не выдержал и воскликнул: «Даже если я продам весь Тифлис, то все равно не смогу расплатиться по своим долгам!» На что принц спокойно ответил: «Не надо продавать Тифлис, просто отдай мне свою жену. А я тебе за это еще и доплачу. Сколько там стоит ваш Тифлис?»
Дадиани, обрадованный тем, как легко разрешилась проблема, подозвал жену и сказал:
– А ведь я тебя продал!
– И кому? – только и поинтересовалась Аграфина.
– А вот принцу! – удивленный ее спокойствием (у них все-таки было двое детей) ответил князь Дадиани.
Аграфина не говоря ни слова дала теперь уже бывшему – для нее все уже было кончено – супругу пощечину, подошла к принцу Ольденбургскому, взяла его под руку и удалилась из комнаты».
Ну что сказать про такую осведомленность о деталях происходившего? Не иначе, как автор услышал все это, прячась за занавеской или под игральным столом… А другая «исследовательница» выдала на сайте «Эхо Кавказа» свой ошеломляющий вариант: «…Богатый холостяк, родственник императора Николая Второго. Избалованный вниманием дам князь предложил Аграфене провести с ним ночь, на что получил жесткий отказ… Потом история становится романтичной и закрученной. Как говорят, принц Ольденбургский пожаловал к мингрельскому принцу и в обмен на его жену предложил один миллион золотых российских рублей. Тариэл Дадиани согласился. Аграфена жутко разозлилась – пожаловавшего к ней принца Ольденбургского послала к мужу, мол, иди к тому, кому заплатил. Но принц не сдавался. Долгие ухаживания принесли плоды. Сердце Аграфены было окончательно завоевано, когда для нее был построен этот дворец. Ее можно понять: это единственное здание на Южном Кавказе, построенное в стиле исламской готики, – шедевр грузинской светской архитектуры».
Обилие нелепостей в этом небольшом отрывке просто зашкаливает. Чтобы стать родственником императора Николая II, принцу надо было ждать еще целых четырнадцать лет – Николай Александрович Романов, как известно, короновался в 1895 году… Сделано потрясающее открытие в нобилистике (науке, изучающей титулы, чины и звания): оказывается, существовал «принц мингрельский». Хотя в истории Самегрело был лишь один принц, да и то французский – Ашиль (Ахилл) Мюрат, внук наполеоновского маршала Иоахима Мюрата и Каролины Бонапарт, сестры Наполеона. Он женился на княжне Саломэ Дадиани и жил в ее поместье близ Зугдиди… Когда Ольденбургский построил дворец для Аграфены (все в том же 1895) году, ее сердце уже было давно завоевано (свадьба состоялась в 1882-м) и у них уже было шесть детей... Еще одно открытие – «исламская готика». Такого направления в архитектуре я не нашел ни в одном справочнике или словаре. Но именно оно почему-то стало «шедевром грузинской светской архитектуры».
Подобные «детали», призванные разукрасить и без того романтичную историю любви Константина и Аграфены, встречаются нередко. Пишут, что Аграфена провела в этом дворце сорок шесть лет, хотя она скончалась через тридцать один год после его постройки и постоянно в нем не жила. А еще, что ее задушили большевики, что она сошла с ума…Так что, дорогие читатели, «остерегайтесь подделок»! Легко понять представителей рода Дадиани, которые и предположить не могут, что их предок, князь, торговал женой. Да, она ушла от незадачливого мужа-игрока, но, скорее всего, ушла сама, к лучшей жизни. К той, где была большая любовь, пришедшая в двадцать шесть лет, и которую не могла знать девочка, четырнадцатилетней отданная в жены человеку на два десятилетия старше ее. Думается, если бы аморальный торг вокруг нее действительно имел место, то эта женщина, которую Витте называет «очень неглупой – очень милой, порядочной», презирала бы «покупателя» не меньше, чем «продавца». Так что неопровержимо лишь одно: Ольденбургский действительно увел чужую жену, и жили они в согласии и любви больше двадцати лет, пока смерть не разлучила их.
Бракоразводный процесс проходит стремительно, на юридические процедуры Константин денег не жалеет, и через четыре месяца после развода княгини Дадиани, в октябре 1882-го они венчаются. Брак этот морганатический: у принца и княгини – разный социальный статус, их дети и сама Аграфена не могут наследовать титулы и состояние члена Царского дома. Впрочем, состояние это таково, что Константин Петрович может позволить себе не отказывать своей семье буквально ни в чем. Ну, а без громкого титула его жена и дети не остаются: в Германии глава рода Великий герцог Ольденбургский Николаус-Фридрих-Петер жалует им графское достоинство и фамилию Зарнекау. Так в русской транскрипции звучит название местности Царнекау, принадлежащей Ольденбургам в прусской провинции Гольштиния.
Новоиспеченная графиня оказывается прекрасной хозяйкой в доме любящего покутить весельчака. Этот хлебосольный дом до сих пор сохранился в Кутаиси у нынешней площади Давида Агмашенебели, как указывает путеводитель, там «сейчас стоят два дома: TBC-банк и еще один, построенный некогда принцем Ольденбургским, он сейчас угловой с улицей Тамары». «Бурлящая энергия» Константина Петровича требует деятельности, и в Кутаиси начинает разворачиваться производство шипучих вин (многие назвали бы их шампанскими, но именоваться так имеет право лишь то, что произведено в провинции Шампань). В 1884 году принц покупает у француза Шоте небольшой винный завод, расширяет его, и уже через пять лет с большим успехом демонстрирует свою продукцию в Тифлисе на знаменитой Кавказской выставке предметов сельского хозяйства и промышленности. Вино изготовляется из винограда, который выращивается в окрестностях станции Белогоры (ныне – Харагаули). А годовой выпуск этого вина с двух тысяч бутылок при прежнем хозяине увеличивается в тридцать (!) раз. Так что принц умеет и любит не только пить вино, но и делать его.
А еще он делает любимой жене роскошный подарок. В Тифлисе, на Новосадовой (впоследствии – Пирогова, теперь – Каргаретели) улице, рядом с нынешним проспектом Давида Агмашенебели (в прошлом – Михайловским и Плеханова) покупает у некоей фрау Эмилии Титель участок земли. И заказывает возведение дворца знаменитому архитектору Павлу (Паулю) Штерну, руководившему строительными работами в Казенном (Оперном театре), перестраивавшему Городскую думу (затем – мэрия, здание Сакребуло), украсившему своими работами Головинский (Руставели) и Михайловский проспекты.
Дворец этот и сегодня одно из красивейших зданий Тбилиси.  Всего в нескольких десятках метров от современного шумного проспекта стоит удивительное воплощение то ли сказки, то ли романтики средневековья, то ли всеобщей мечты о прекрасном. В этом уникальном здании каждый зал был оформлен в собственном стиле – египетском, греческом, готическом… На стеллажах огромной библиотеки – раритетные фолианты двух-трехвековой давности, в просторной гостиной – мебель времен Людовика ХVI… Конечно, графиня Зарнекау в восторге от подарка, но уклад жизни ее семьи таков, что здесь она не живет постоянно. Константин Петрович и Аграфена Константиновна в Тифлисе бывают лишь несколько недель в году. А куда они выезжают в остальное время? Давайте последуем вслед за ними из их кутаисской резиденции.
Первый «пункт назначения», конечно же, Санкт-Петербург, у династии Ольденбургов – дворец на Дворцовой набережной и дача в Петергофе. Правда, Аграфена не очень любит светские приемы, но на одном из них она все-таки блистает. В феврале 1903 года в Зимнем дворце устраивается костюмированный бал, приуроченный к 290-летию Дома Романовых. Этот маскарад – самый известный праздник в столице при Николае II. Все триста девяносто гостей – в костюмах допетровского времени, дамы – в сарафанах и кокошниках, кавалеры – в одежде стрельцов и сокольничьих. Сорокавосьмилетняя графиня Зарнекау прекрасно выглядит в наряде боярыни XVII века.
Часто бывают принц с графиней и в горном поселке Абастумани. Там лечится от туберкулеза великий князь Георгий Александрович, младший сын Александра III. Он проводит здесь семь лет по совету двоюродного деда, великого князя Михаила Николаевича. В бытность наместником на Кавказе тот стал ярым поклонником всего, что связано с этим краем. Царская семья, конечно, навещает Георгия, чаще других приезжает мать, императрица Мария Федоровна. А еще частый гость – принц Ольденбургский. Чем же он может скрасить жизнь тяжелобольного молодого человека? Конечно же, веселым застольем. Мария Федоровна, «застукавшая» их, жалуется мужу, что такое времяпрепровождение отнюдь не способствует здоровью сына. Но Георгий, полюбивший эту чету, настаивает на ее присутствии в своем дворце. Летом 1899 года он на трицикле (велосипеде с мотором) отправляется на прогулку, которая заканчивается трагически – страшный приступ кашля с кровью, скоропостижная смерть. Спешно примчавшиеся принц Ольденбургский и графиня Зарнекау сопровождают гроб с телом своего молодого друга в долгом пути в Петербург через Боржоми, Батуми и Новороссийск…
Жить в Грузии и не побывать на Черном море невозможно, тем более, что семье принца «есть, где остановиться». Ее ждет новый курорт, основанный Александром, старшим братом Константина. Вот какую характеристику дает этому человеку Сергей Витте: «Принц Александр Петрович Ольденбургский представляет собою замечательный тип. С его именем связано устройство в Петербурге института экспериментальной медицины… большая больница душевнобольных, находящаяся на Удельной. Он является попечителем школы Правоведения и особого рода гимназии, находящейся в 12-й роте Измайловского полка… С именем принца Александра Петровича Ольденбургского связан, наконец, Петербургский Народный Дом, – одно из выдающихся учреждений.  С его именем связаны Гагры, – род санитарной станции, на берегу Черного моря. Таким образом принц Александр Петрович Ольденбургский связал свое имя с весьма полезными и благодетельными учреждениями, им самим созданными или полученными по наследству от своего отца.
Вся заслуга принца заключается в том, что он человек подвижной и обладает таким свойством характера, что когда он пристанет к лицам, в том числе иногда лицам, стоящим выше, нежели сам принц А.П. Ольденбургский, то они соглашаются на выдачу сотен тысяч рублей из казенного сундука… И если нужно сделать что-нибудь экспромтом, а в особенности сделать нечто выдающееся по своей оригинальности, то он по своему характеру к этому совершенно приспособлен… Нужно сказать, что никто из Царской семьи не унаследовал качеств Императора Павла в такой полности и неприкосновенности – в какой унаследовал их принц Александр Петрович Ольденбургский. В сущности говоря, он не дурной, хороший человек, но именно вследствие своей, – мягко выражаясь, – «необыкновенности» характера и темперамента он может делать поступки самые невозможные, которые ему сходят с рук только потому, что он – «Его Высочество принц Ольденбургский».
И вот подтверждение этим словам. Как-то, по дороге из Новороссийска в Сухуми, принц останавливается, чтобы заправиться водой в неприметном местечке под названием Гагра. И красота местности производит на него такое впечатление, что он решает построить здесь курорт. Ни больше, ни меньше. Председатель Особой комиссии для разработки законопроектов по колонизации и оживлению Черноморского побережья, фактически ведающий всем регионом сенатор Виктор Абаза поднимает его на смех: «Проще достать с неба Луну, чем превратить Гагра в стоящий курорт». Но не будем забывать, что Александр Петрович «может делать поступки самые невозможные». Слово – уроженцу Абхазии, замечательному писателю Фазилю Искандеру:
«Для создания кавказской ривьеры принц Ольденбургский выдвинул весьма действенный аргумент, заключавшийся в том, что русские толстосумы будут ездить в Гагры вместо того, чтобы прокучивать свои деньги на Средиземноморском побережье… И вот выросли на диком побережье дворцы и виллы, на месте болота разбит огромный «парк с насаждениями», как он именовался, порт, электростанция, больница, гостиницы и, наконец, гордость принца, рабочая столовая с двумя отделениями: для мусульманских и христианских рабочих. В обоих отделениях столовой кухня была отделена от общего зала стеклянной перегородкой, чтобы неряхи-повара все время были на виду у рабочих».
Примечательно, что каждый вечер принц проводит совещание, на котором любой рабочий может высказать и критику, и предложения. Ведь работы невпроворот: кроме перечисленного, Ольденбургский основывает водопровод, телеграф, субтропический техникум и климатическую станцию. День ее открытия – 9 января 1903 года считается датой основания курорта, который для миллионов людей стал символом счастливого, беззаботного, уже такого далекого и невозвратного времени. А на горе над городом поднимается роскошная вилла в стиле модерн, которую вполне можно назвать маленьким замком: башни, причудливые окна, выходящие на море, живописные крыши, дорожки и лестницы из дикого камня. А в залах и комнатах – коллекция картин Айвазовского, Брюллова, Левитана, великолепные копии работ итальянских живописцев.
В этот рай Константин с Аграфеной и приезжают из своих кутаисской, тифлисской и петербургской резиденций. А потом, в 1905-м, Константин Петрович неожиданно умирает в Ницце, и его вдова бывает в Грузии лишь наездами. Но порядок в ее тифлисском дворце поддерживается неизменно, будто ей вот-вот предстоит пройти по залам и комнатам. После прихода большевиков к власти она отказывается эмигрировать, хоть за принадлежность к царской семье расстрелять могли запросто. Но в Кисловодске, в больнице для нервнобольных, лечится ее младшая дочь Нина. И графиня остается с ней до последних дней жизни девушки в 1922-м. Дочь она пережила всего на четыре года, местом ее смерти в большинстве источников называется Кисловодск, но бытует и версия, что она скончалась в Кутаиси.
Судьбы остальных ее детей тесно переплелись с историей России. Старшая дочь Александра выходит замуж за сына императора Александра II от морганатического брака с фавориткой Екатериной Долгорукой, которой был пожалован титул светлейшей княгини Юрьевской. Мужа Александры Зарнекау зовут Георгий, и именно в нем отец видел будущего императора России. Потом повторяется история ее матери – бывший гвардеец-гусар Лев Нарышкин, род которого идет от матери Петра I, уводит Александру от мужа. Ее брат Николай первым браком был женат на Марианне фон Пистолькорс, организовавшей вместе с великим князем Дмитрием Павловичем убийство Григория Распутина в доме князя Феликса Юсупова. Самый младший из детей Константина и Аграфены – Алексей женится на родственнице жены Льва Толстого, Анне Берс. Через месяц после свадьбы его убивают революционные матросы в Кронштадте.
А у еще одной дочери принца и графини – Екатерины, которую все звали Тиной, жизнь похожа на историко-приключенческий роман. Будучи сестрой милосердия на Дальнем Востоке, она смогла уговорить самого Николая II выделить для дивизии ее первого мужа Ивана Плэна необходимые там пулеметы. Потом еще дважды была замужем за сыном знаменитого петербургского архитектора Александром Тоном и кавалерийским офицером Федором Хомичевским. Третий муж бросает ее, когда она сидит в тюрьме –  распродавала имущество, чтобы было на что жить, а советская власть расценила это как спекуляцию. Когда родственники через шведское и финское посольства стали присылать ей деньги, Тина вновь «дразнит» власти, демонстративно помогая Церкви. Наконец, она оказывается единственной оставшейся в советской России представительницей Дома Романовых, и ее кузен в Финляндии выделяет на ее защиту и побег сто тысяч марок. Как утверждает дочь ее духовника Нина Николаевская, крупная взятка, в частности, дается Максиму Горькому через его гражданскую жену Марию Андрееву. В конце концов, летом 1929 года, как в настоящем детективе, посланцы из-за границы трижды приходят к ней, предъявляя пароль – банковские ассигнации с условленными номерами. И Тина с дочерью, объявив, что едут на Кавказ, тайно переходят с проводником финскую границу.
Потомки большой семьи, зародившейся в Кутаиси, и сейчас живут на Западе, но в Грузии фамилия Зарнекау сегодня мало кому что-то говорит. Зато любой тбилисец покажет вам «дворец принца Ольденбургского». Сейчас здесь Дворец искусств, в котором разместился Государственный музей театра, музыки, кино и хореографии Грузии.  А само здание словно напоминает нам, что настоящая любовь бывает не только на экране и на сцене. Недаром принц Ольденбургский увенчал его не своим гербом, а гербом своей любимой, графини Зарнекау. На щите лишь одно изображение – белый единорог, геральдический символ духовной чистоты и исканий, благоразумия и непорочности. Что ж, благоразумной Аграфену Константиновну не назовешь, но в духовной чистоте и непорочности ее исканий вряд ли надо сомневаться. Все, что она делала, сделано по Любви с большой буквы, связавшей российского принца и грузинскую княжну.


Владимир Головин

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 17
Воскресенье, 17. Декабря 2017