click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Думайте и говорите обо мне, что пожелаете. Где вы видели кошку, которую бы интересовало, что о ней говорят мыши?  Фаина Раневская
Наследие

ЗИГМУНД ВАЛИШЕВСКИЙ

https://i.imgur.com/wL1nodZ.jpg

Он – один из тех немногих художников, которые одинаково преуспели в различной манере письма, во многих стилях живописи. Он стал своим среди экспрессионистов и натуралистов, монументалистов и футуристов. Родившийся на берегах Невы поляк Зигмунд Валишевский шагнул в мир искусства с берегов Куры, из легендарного тифлисского авангарда первой четверти ХХ века. Став одним из создателей этого уникального явления в культуре Грузии и значительной фигурой в авангарде российском. А его сестра Валерия стала частицей истории русской литературы – жительница грузинской столицы, она связала свою жизнь с замечательным писателем, номинантом на Нобелевскую премию Константином Паустовским, вдохновив его на создание некоторых произведений.
Супруги Владимир и Михалина Валишевские, родители которых в 1860-х были высланы из Польши за антиправительственные выступления, жили в Санкт-Петербурге, где, несмотря на свою провинность, поселился отец главы семьи. Дело в том, что его брат был знаком с одним из великих князей, который разрешил бунтарю жить в любом городе за пределами Польши. Тот выбрал Питер и обзавелся там писчебумажным магазином. А вот его сын Владимир вынужден в 1903 году уехать с семьей из Петербурга.
Причина та же, что и у многих других жителей российской Северной столицы, переехавших в Грузию – врачи порекомендовали инженеру Путиловского завода Валишевскому из-за болезни сменить климат на южный. Семья поселяется в Батуми, но переезд не помогает – инженер вскоре умирает, и его вдова остается с дочкой Валерией и сыном Сигизмундом. Впрочем, ни так, ни сокращенным польским вариантом Зыгмунт в Грузии его никто не зовет – все знали Зигу Валишевского. Будем так называть его и мы.
Мальчик с ранних лет увлекается рисованием, особенно ему нравится копировать старые гравюры. А в десять лет он уже появляется в детской художественной школе, основанной опытнейшим преподавателем рисования Николаем Склифосовским. Первая сохранившаяся работа Зиги написана именно тогда, это – сделанная по памяти копия «Тайной вечери» Леонардо да Винчи. Вот какое впечатление оказывает эта работа на Кирилла Зданевича, который, несмотря на пятилетнюю разницу в годах, станет другом Валишевского и его соратником по цеху:
«Николай Васильевич Склифосовский познакомил меня с Зигой и предложил посмотреть, как он скопировал «Тайную вечерю». Около высокого и грузного Н. В. робко стоял худенький мальчик лет девяти-десяти, одетый в чистую курточку и короткие штанишки. «Надо быстрее удирать, ребенок не может копировать великого Леонардо», – мелькнула мысль, но Н.В., угадав мое желание, строго сказал: «Идем с нами». ... Во всю длину стены пришпилена бумага, и на ней изображено... Я не верю своим глазам, смотрю изумленный и обрадованный. Копия Леонардо дышала одухотворенной жизнью, восхищала легкостью исполнения, уверенным твердым рисунком! С непринужденным мастерством были нарисованы лица, руки, фигуры, складки одежд, – все это, бесспорно, свидетельствовало о выдающемся таланте юного художника».
В 1908-м Склифосовский организует уже персональную выставку 11-летнего мальчика под «говорящим» названием «Чудо-ребенок». Успех этого вернисажа позволяет восхищенному преподавателю ходатайствовать о том, чтобы Зига продолжил дальнейшее образование бесплатно. Но этого мало. Склифосовский покровительствует семье Зиги, материально поддерживает ее, а когда его приглашают преподавать во 2-й Тифлисской женской гимназии, в 1909-м помогает перебраться в закавказскую столицу и Валишевским. И через три года Зига продолжает учебу в полномасштабной профессиональной художественной школе – на Курсах рисования и живописи, открытых Склифосовским в собственном доме на Елизаветинской (ныне – Цинамдзгвришвили) улице. Так под наблюдением и руководством талантливого педагога в подростке формируется художник. И дружба их продолжится на всю недолгую жизнь Валишевского.
Тем временем за окном – расцвет художественных экспериментов, бунтарства в искусстве, поиск новых форм творчества. В 1910-х Тифлис становится центром всего российского футуризма, вобрав все его элементы. И в 1912 году пятнадцатилетний Зига оказывается в компании молодых художников, объединившихся затем в футуристическую группу «41 градус». Им тесно в рамках реальности и академических правил, они ищут новые, ни на что не похожие средства выражения в живописи и поэзии, часто доходящие до заумности. Своим новым искусством публику эпатируют, поддерживаемые художественной молодежью художники Ладо Гудиашвили, Давид Какабадзе, Кирилл Зданевич, поэты Паоло Яшвили, Тициан Табидзе, Колау Чернявский, Юрий Деген, Кара-Дервиш, Илья Зданевич, режиссер Игорь Терентьев. А Валишевский, несмотря на возраст, – один из главных заводил.
Под руководством Склифосовского и его выдающегося коллеги Бориса Фогеля он становится не только отличным рисовальщиком карандашом и тушью, но и хорошо работает гуашью, пастелью, маслом. «Он всегда был в творческом горении, – свидетельствует дочь его наставника Саломея Склифосовская, – его рука легко и непринужденно, необычайно талантливо фиксировала окружающий мир. Я не помню Зигу не рисующего. Болтая с нами и смеясь, он как бы мимоходом делал бесчисленное количество рисунков. Здесь были и наброски, и острые карикатуры на нас и моментальные портреты с удивительным сходством. Впечатление было такое, что для него рисовать было так же необходимо и естественно, как птице петь».
По ее словам, окружающие Зигу запомнили его, «брызжущего весельем, всегда в приподнятом настроении, всегда с карандашом, пером или кистью, а то и просто со скрученной бумажкой, окунутой в краску, весело рисующим все, на чем останавливался его острый и точный глаз. Все служило ему материалом для работы – и чернила, и краски, и свекловичный сок, обрывки старой афиши и картон». А еще именно с Валишевским связано открытие творчества гениального самоучки Нико Пиросмани. Это происходит сразу после того, как Зига в 1912 году оказывается в эпицентре авангардных течений.
Увидев, что нарисовано на клеенках в духанах, Зига вместе с братьями Зданевичами, художниками Ладо Гудиашвили, Михаилом Чиаурели, Михаилом Ле-Дантю и Морисом Фаббри, поэтами Колау Чернявским и Кара-Дервишем начинает поиски других работ Пиросмани. Для записи о том, как идут эти поиски, он даже заводит специальную тетрадь. И именно Зига в глубоком подвале-духане находит такие шедевры, как «Фуникулер» и «Медведь под луной». А творчество Пиросмани влияет на него так, что он тоже стремится к контрастным, ярким цветам, лаконичным композициям. Он даже отправляется за впечатлениями о природе в труднодоступную тогда Сванетию. И когда в 1915 году устраивается выставка его плакатов, в них четко видно влияние Нико.
Оценку этой выставке дает в газете «Кавказ» авторитетный график Александр Петроковский: «Что талант этого юноши незауряден, об этом достаточно убедительно говорят его плакаты. Такому плакату, как «Пьеретта», место прямо в декоративном музее. Этот плакат заставил вспомнить Тулуз-Лотрека и с первого взгляда мог показаться афишей этого мастера... Прекрасен основной большой плакат, дающий тон всему залу, исполненный несколько в японском жанре, с надписью из Козьмы Пруткова «Бди», заимствованной из «Бродячей собаки». Скажу прямо: ни одна из тифлисских выставок не дала подобного ощущения бодрости и радости для души и глаза, не обнаружила столько живой красоты и солнечности».
Но на лаврах после этого вернисажа Зига почивает не долго – в том же году вместе с другом Кириллом Зданевичем отправляется на фронт. Служит в первом Кавказском стрелковом полку вольноопределяющимся, то есть добровольцем, имеющим определенное образование и пользующимся определенными льготами. Воюет далеко от дома, на Северо-Западном фронте, под Двинском (ныне – Даугавпилс), но воюет всего лишь год. Его отправляют домой с потрясающей формулировкой: «Ввиду исключительной ценности как художника». Вы можете представить себе такое в наше время? Справедливость этой оценки Валишевский доказывает привезенной с фронта серией портретов однополчан. Константин Паустовский утверждал, что она «могла бы затмить своей естественностью и простотой знаменитую галерею героев 1812 года в Эрмитаже». А Борис Фогель вспоминает, что Зига показывал и фотографию, сделанную с коллективного портрета «чуть ли не сотни портретов офицеров и генералов, сидящих за столом», когда на фронт приехал великий князь Николай Николаевич. Фогель называет рисунок изумительным.
После фронта – снова круговерть авангардизма, пять лет, насыщенных знаменательными событиями. В полуподвале бывшей столярной мастерской во дворе дома N12 по Головинскому (ныне – Руставели) проспекту Зига и его друзья-футуристы расписывают фантасмагориями стены и потолок узкой комнаты. Сначала здесь располагается «Студия поэтов», а потом – знаменитый «Фантастический кабачок». Современники описывают его как «пестро-расписанную комнату, которая едва вмещает 40 человек и ежедневно привлекает довольно интимную компанию артистов всех видов искусства». Следом в бывшем офицерском собрании, будущем Доме офицеров ЗакВО на том же проспекте, авангардисты расписывают еще один подвальчик, умело сочетая принятые традиции со смелыми экспериментами, и создают театр-студию «Ладья аргонавтов». Зига – вновь одно из главных действующих лиц. Остатки этой росписи можно было увидеть еще в начале XXI века. До тех пор, пока безграмотные вандалы, ставшие очередными владельцами помещения, не повелели закрасить стены...
Подвальчики – аналоги парижской «Ротонды» и петербургской «Бродячей собаки», в 1917-1919 годах их завсегдатаи – не только грузинские, но и русские новаторы: художники, литераторы, актеры. Ведь, как пишет английский журналист Карл Бехофер Робертс, в послереволюционные годы он увидел в Тифлисе «все, что осталось от русского общества: поэтов и художников из Петрограда и Москвы, философов, теософов, танцоров, певцов, актеров и актрис». Знаковые фигуры российского символизма, акмеизма, футуризма и других художественных направлений бегут в Грузию от советской власти, ужасов Гражданской войны. И создают литературные группы, издательства, кафе. Так что Валишевский творит уже в компании режиссера Николая Евреинова, художника Сергея Судейкина, поэтов Осипа Мандельштама и Василия Каменского, других, говоря современным языком, «понаехавших». И, конечно, рядом – Тициан, Паоло, братья Зданевичи, скульптор Яков Николадзе, поэт Григол Робакидзе…
Открыв газету «Тифлисский листок» N226 за декабрь 1918 года, мы можем прочесть впечатление поэта Юрия Дегена о «Ладье аргонавтов». А уж этот член литературного объединения «Цех поэтов», на петербургской квартире которого познакомились Маяковский и Есенин, знает толк в богемных заведениях:
«Именно такого учреждения, проникнутого богемным искусством, начиная со сцены и стенной живописи кончая маленькими чашечками, в которых вам подают черный кофе, недоставало многим тифлисцам. Только на этой неделе спустился я впервые по широкой лестнице, затянутой мягким войлоком, в пестрый «трюм» «Ладьи аргонавтов» и, кажется, попал на один из наиболее интересных вечеров, устроенных в нем…  Невольно приходится удивляться, насколько шагнул вперед в отношении художественного развития Тифлис. Весь этот вечер, не будь некоторой некультурности публики, позволявшей себе разговаривать во время действия, производил впечатление вполне столичное, как в смысле качества произведений, шедших на сцене, превосходных декораций Кирилла Зданевича и подбора исполнителей, так и в смысле общего настроения, царившего весь вечер в «Ладье».
В расписанных Зигой со товарищи «Фантастическом кабачке» и «Ладье аргонавтов» выступают поэты-символисты из группировки «Голубые роги» и из журнала «АРС», литераторы из самых левых группировок «41 градус», «Синдикат футуристов», «Футурвсеучбище»... Сам Валишеский участвует здесь в диспутах о русском и итальянском футуризме, знакомится с приехавшим из Крыма петроградцем Сергеем Судейкиным. И влияние этого видного представителя художественного объединения «Мир искусства» сказывается на работах Зиги – они становятся намного изящнее. А когда авангардисты начинают оформлять свой очередной приют, Судейкин уже рядом с ними.
В подвальном этаже нынешнего Театра имени Руставели единомышленники создают легендарное поэтическое кафе «Химериони». И одна его стена украшена работами Зиги – портретами друзей, сделанными в фантастическом стиле и вписанными в медальоны. Пишет он для кафе и композиции на грузинские темы. Благодаря Валишевскому и его соратникам, представители грузинского и русского искусства получают возможность несколько лет встречаться в уютной атмосфере «Химериони», обсуждать за застольями творческие проблемы, свое место в искусстве. «Наверно, во всем мире не сыскать кафе, расписанного с таким вдохновением. Многие превосходные художники восхищались нашим кафе», – с гордостью сообщал один ин из создателей «Химериони» Тициан Табидзе.
А у Зиги – расцвет творчества в живописи и в графике: портреты, пейзажи, зарисовки, плакаты, карикатуры... Успешно пробует он силы и в только еще утверждающемся у авангардистов жанре – эскизе театрального костюма. Он иллюстрирует книги, организует диспуты и лекции, выигрывает конкурс на оформление занавеса для Театра оперы и балета, изобразив всадника, устремившегося к алому солнцу. К сожалению, в облик занавеса этот проект не воплощается. В 1920-м восторженных зрителей собирает персональная выставка Валишевского, причем один из них делает предложение, от которого трудно отказаться. Титус Филипович, посол Польши в Грузии, предлагает продолжить обучение в Краковской Академии изящных искусств.
Так заканчивается тифлисский период жизни Валишевского, самый плодотворный, яркий и разнообразный в его творчестве. Период авангардной юности и исканий, талантливых богемных друзей и творческого становления. Прямо скажем, уезжает он вовремя. Уезжает в 1921 году, еще до вторжения Красной армии в Грузию, после которого заканчивается золотая пора авангардной вольницы в Тифлисе. На историческую, как говорится, родину он попадает через Константинополь – тогда это был более легкий путь, чем через Европу. Осенью 1921-го года он добирается до Варшавы, а в следующем году в Краковской Академии художеств появляется студент Валишевский. Здесь он уже Зыгмунт, но мы по-прежнему будем звать его на тифлисский лад – Зигой.
Учится он у почитателя постимпрессионизма Йозефа Панкевича и одного из крупнейших польских модернистов Войцеха Вейса. Так что, можно понять, каким направлениям Зига отдает предпочтение. Не только талант, но и огромный опыт бурлящей творческой жизни грузинской столицы с ее литературными группировками и кафе, авангардом в живописи и литературе помогают ему оказаться в лидерах художественной молодежи Польши. Он организует объединение «Комитет Парижский», и его единомышленников сокращенно называют «капистами».
Из названия объединения не трудно понять, куда влечет Валишевского. Признанием в Польше его таланта становится пусть небольшая, но все-таки стипендия, назначенная Краковской Академией. Это позволяет Зиге в1924-м отправиться в Париж. А на следующий год Й. Панкевич добивается открытия в столице Франции филиала Краковской Академии, руководит им, и Валишевский уже официально продолжает учебу в «Мекке художников». Он изучает и замечательно копирует картины старых мастеров, много работает на пленере, самозабвенно пишет пейзажи, портреты, натюрморты. Его работы, которые становятся более экспрессивными и жесткими, часто и успешно выставляются на различных вернисажах.
Парижский период длится шесть лет. Увы, они включают в себя не только успехи, но и страшный удар судьбы – болезнь Бюргера, хроническое заболевание кровеносных сосудов. Художнику одну за другой ампутируют ноги. В 1931-м, уже признанным классиком польской живописи, Валишевский возвращается в Краков. Но инвалид он лишь физически, его силе духа и творческому настрою можно позавидовать. Он продолжает писать яркие, полные оптимизма картины. За красочные натюрморт и картину «Пир» его дважды награждают в престижном польском Зимнем Салоне, он получает приз на ХIХ Международной выставке искусств в Венеции.
Вот так и живет Зига полноценной жизнью, женится на оперной певице, блистает на выставках, берется за дело, ответственейшее и сложнейшее даже для полностью здорового человека – расписывает плафон в символе Польши, кафедральном соборе Святых Станислава и Вацлава. Там – усыпальницы большинства польских средневековых королей, двух крупнейших национальных поэтов Адама Мицкевича и Юлиуша Словацкого. Этот собор еще называют Вавельским из-за того, что он стоит на холме Вавель. Иначе, как подвигом, и не назовешь то, что делает Зига. Его в люльке поднимают на лебедке под своды, и он весь день работает, лежа на спине.
Однако награду за этот подвиг и за все, что он сделал для польского искусства, Валишевский получить не успевает. Он удостаивается Офицерского Креста второй по значимости государственной награды – Ордена Возрождения Польши, который вручается «за выдающиеся заслуги в военной и гражданской сферах». Но за пару месяцев до 39-летия сердечный приступ уносит жизнь этого человека, стремившегося и умевшего выявить романтические черты в любом художественном течении.
«Он любил только живопись, знал только живопись, рассматривал все жизненные события как художник и верил, что только искусство способно преобразить и украсить мир. Он был художником-рыцарем, подвижником и неумолимо требовательным к себе и к другим, зрелым и ясным мастером. Он был скромен, прост, добр к людям и жестоко изуродован, – вспоминал Константин Паустовский. – …Он стал любовью молодой художественной Польши. Он никогда не пытался загнать красоту в свой собственный угол, в свою теоретическую сеть. Он находил ее, приветствовал и склонялся перед ней всюду, где она существовала. Широта его художественных взглядов была необычайна… Я видел много работ Валишевского. Это было сильно выражено и выполнено (другого определения я не нахожу) волшебной кистью и волшебным карандашом… Все это ошеломляло и казалось тем удивительнее, что тут же рядом, с автопортрета смотрел на вас худой, высокий и юный человек, почти мальчик, с серыми застенчивыми глазами».
Автор этих слов строк хорошо знаком и с Кириллом Зданевичем, и картинами Зиги, к тому же, он и сам – часть семьи Валишевских: женится на сестре художника Валерии. «По натуре она была свободным художником. Очень красивая, высокого роста, с темно-русыми волосами, подстриженными коротко, с челкой и завитком, заходящим на щеку, одетая почти всегда ярко – она была видна издалека. На нее все обращали внимание. Ее уверенная манера держаться, ласковая, кошачья повадка, ее польское «Л», очарованье, шарм безотказно действовали на мужчин», –  так вспоминает эту женщину племянница Зданевичей Аэлла Гамаюнова-Мрозовская.
Валерия на год старше Зиги, в 1915-м, в девятнадцать лет она выходит замуж за Кирилла Зданевича, приезжавшего с фронта. Через два года у них рождается сын, заботу о котором полностью берет на себя мать Кирилла, имеретинка Вера Гамкрелидзе, пианистка, ученица Петра Чайковского. Вскоре супруги разводятся, но Валерия продолжает жить в доме бывшего мужа в Кирпичном переулке, 13 (ныне – улица Бакрадзе) в районе Верэ. Со свекровью у нее замечательные отношения – та и сына ей растит как истинная грузинская бабушка, и весьма терпима к «свободному образу» жизни невестки: «Я могла прийти в три часа ночи, и меня никто не спросит, откуда и почему». У Валерии – ни профессии, ни постоянных занятий, она то преподает в школе, то работает корректором, но больше всего ей по сердцу образ свободного художника.
В доме Зданевичей и встречает ее Паустовский, поселившийся там во время приезда в Тифлис в 1922 году. В романе «Бросок на юг» он выводит ее под именем Марии: «Молодая женщина, с бледным, как бы от сдержанного волнения, немного надменным лицом, совершенно прозрачными зелеными глазами и яркими, смеющимися губами... Мария порывисто встала и протянула мне руку. Звякнул браслет. Она усмехнулась, глядя мне в глаза. И вдруг, будто без всякой надобности, нервно и быстро оглянулась: за ее спиной висел на стене ее портрет, написанный броско и вместе с тем нежно… Тот самый портрет, что представлен на выставке, и та самая зеленоглазая Валерия! А за ее спиной – картина Пиросмани. Иначе и не могло быть: все стены в доме Зданевичей были увешаны его работами. А вот и «задник» портрета Валерии – картина Пиросмани «Сидящий желтый лев».
И еще воспоминание, после которого комментарии, как говорится, излишни: «Мария стала моим проводником по Тифлису… Эту жизнь целомудренно и молча разделяла со мной молодая женщина. Все в Тифлисе приобрело для меня цену и значение. Часто у меня появлялось странное чувство, что весь этот жаркий город и весь этот шумный азиатский люд только декорация для немногословной и грустной пьесы, в которой участвуют всего только два действующих лица – Мария и я… Мы ни слова не сказали о любви. Между нами все время лежала тонкая и непрочная нить, перейти которую никто из нас не решался…»
Роман длитcя недолго, в 1923-м Константин уезжает, и вскоре Валерия знакомится с ученым-ботаником Михаилом Навашиным. Тот женат второй раз, но их так тянет друг к друг, что Михаил покидает молодую жену и увозит Валерию в Москву, где она растит его сына от первого брака Сергея. А оттуда, в 1928-м, по Рокфеллеровской стипендии – в Северо-Американские Соединенные Штаты, как тогда в России называют США. Навашин защищает в Калифорнийском университете докторскую диссертацию, а среди друзей, появившихся у Валерии, – дочь Джека Лондона. Поистине можно позавидовать человеку, в жизни которого были такие друзья, как у нее!
А по возвращении – вновь встреча с Паустовским, на семейном празднике у общих друзей. К тому времени Валерия уже замечает, что за ее мужем «приударяет» его сослуживица. А тут – появление Паустовского… Так возрождается тифлисский роман. Правда, женитьбой он завершается не скоро, лишь в 1936-м году, когда оба разрывают прежние супружеские отношения. Валерия навсегда забирает у Навашина его сына Сергея и живет с Паустовским насыщенной жизнью спутницы писателя. Она совершает интересные поездки, встречается с разными людьми, вдохновляет любимого человека. И не только вдохновляет – у нее отличный художественный вкус, она любит и понимает литературу, так что она еще и помогает править тексты, дает дельные советы. А как она гордится тем, что ей посвящаются рассказы!
Они много путешествуют по стране, и за это время Паустовский пишет «Северную повесть», «Мещерскую сторону», «Желтый свет», «Телеграмму», «Ручьи, где плещется форель», «Корзину с еловыми шишками»… Он выполняет ее настойчивые просьбы писать воспоминания, и когда выходят «Далекие годы», на подаренном ей экземпляре – надпись: «Вот тебе книга, которую ты меня уговорила писать».
В октябре 1941-го, проводив на фронт корреспондента ТАСС, интенданта 2 ранга (подполковника) Паустовского, Валерия и ее пасынок Сергей собирают все рукописи писателя, упаковывают их в огромный тюк, пишут на нем «Архив Паустовского» и на детской коляске (!) отвозят его в Публичную библиотеку. Оттуда его эвакуируют вместе с другими писательскими документами. Делается это вовремя – вскоре в квартиру Паустовских попадает фугасная бомба…
Прожили Валерия с Константином до 1948 года, когда он ушел к Татьяне Евтеевой-Арбузовой. Та развелась с драматургом Алексеем Арбузовым, посвятившим ей популярную пьесу «Таня». Паустовский оставил Валерии квартиру в писательском доме в Лаврушинском переулке, описанном Михаилом Булгаковым в «Мастере и Маргарите». Оставил дачу в Переделкино. Забрал только пишущую машинку «Континенталь». Разошлись они мирно. Валерия хранила в квартире свыше 100 работ своего брата. Большинство из них она дарит в 1963-м Национальной галерее в Варшаве.
Вот такие жизни прожили брат и сестра Валишевские, и каждый по-своему внес вклад в искусство ХХ века. В Кракове есть дом-музей Зиги, тбилисские улицы носят имена его друзей по авангардной молодости, Имени Валишевского в топонимике грузинской столицы нет. Правда, в 2019 году в Тбилиси прошла церемония награждения «лучшего грузинского современного художника» призом имени Валишевского. Награда учреждена Польским институтом в Грузии и будет вручаться каждые два года. Номинантов определяли польские искусствоведы. Так может, в увековечении в Грузии памяти Валишевского лед тронулся?

 

Владимир ГОЛОВИН

 
Микаэл Арамянц

https://i.imgur.com/IrHsfLk.jpg

Этим подарком жители грузинской столицы начали пользоваться 110 лет назад. И по сей день горожане называют его тем же именем, что и в начале ХХ века.  В Тбилиси совсем немного топонимов, сохранивших в народе свои исконные названия, несмотря на официальные переименования: дворец Орбелиани, Воронцовская площадь, дома Мелик-Азарянца и Бозарджянца, район Земмель… В одном ряду с ними – больница Арамянца, не меняющая свое имя со дня появления первых пациентов в 1910 году. А вот другие символы Тифлиса начала прошлого века, появившиеся благодаря нефтяному магнату, промышленнику и щедрому меценату Миакаэлу Арамянцу, мы знаем уже под изменившимися названиями.
В 1858-м пятнадцатилетний сын старосты карабахского села Кятук отправляется за знаниями. Сначала в приходскую школу в Шуши, потом в уездное училище, и, наконец, в Тифлис. Но учиться в гимназии центрального города Закавказья не довелось – в семье финансовые трудности, необходимо зарабатывать деньги. И Микаэл поступает учеником, а затем помощником к Мугдуси Тарумяну, владельцу ковроткаческой мануфактуры в Шуши. А тот успешно торгует с заграницей, в том числе с Персией. Так Микаэл оказывается в Тавризе. Там он встречается и начинает дружить с ровесником-тифлисцем, тоже  начинающим предпринимателем Александром Манташевым, помогающим своему отцу торговать хлопком и текстилем. Пройдут годы, и эта дружба сыграет немаловажную роль в развитии… нефтяной промышленности Закавказья.
Через пару лет Арамянц возвращается в Шуши и, уже имея опыт, становится управляющим в другой мануфактурной фирме – Ованеса Хубларяна. А у нее – представительства в Дербенте и на Нижегородской ярмарке. Там дела у Микаэла идут намного лучше, чем за границей, он за четыре года зарабатывает три тысячи рублей. А еще через несколько лет уже живет в доме стоимостью в 45 тысяч рублей, и его доход таков, что можно позволить себе первую благотворительность. Да еще с размахом – по случаю 70-летия шушинской приходской школы, Арамянц дарит ей свой далеко не дешевый дом, берет на себя расходы по его переустройству и строительству дороги.
Потом, в 1871-м, Микаэл все-таки приезжает в Тифлис. Но уже не ради учебы. Он торгует пряжей, шерстью и натуральным шелком, посредничает в торговле сахаром с Марселем, Тавризом, Тегераном. И через пять лет тифлисской жизни у него уже состояние в миллион рублей – эпоха нарождающегося в Российской империи капитализма становится поистине золотым веком для предприимчивых людей. Правда, если не вмешиваются внешние факторы. А в 1877 году таким фактором становится очередная русско-турецкая война.
С ее началом Микаэла подводят партнеры, оказавшиеся нечистоплотными в бизнесе, и за короткий срок от миллионного состояния остаются лишь 7.000 рублей. Он решает полностью вложить их в новую торговую затею и риск на грани банкротства оправдывается – 40.000 рублей дохода за четыре года. Но это так мало по сравнению с тем, что было! Плюс – азарт игрока. И в 1884-м Арамянц перебирается с семьей в Баку, сначала продолжает торговать сахаром, его привлекает нефтедобыча и вместе с тремя партнерами, он создает нефтяную компанию со стартовым капиталом в 200 тысяч рублей, потом открывает собственное «Балаханское товарищество».
Но в этом бизнесе в Баку правят бал Ротшильды и Нобели, а конкурировать с ними ох как непросто, нужны большие финансовые вложения. В том числе и в родившийся проект строительства нефтепровода Баку-Батуми. И Микаэл решает обратиться к давнему другу Александру Манташеву – уже крупнейшему акционеру и вице-председателю Коммерческого банка в Тифлисе. Тот давно приглядывается к нефтяным делам, хочет участвовать в них, но демонстрировать этот интерес считает ниже своего достоинства: «Не думаю, что из этой затеи что-то получится, но будь что будет, ради тебя выброшу в Каспийское море каких-нибудь 50 тысяч рублей».
Так Манташев становится одним из акционеров нефтяной компании и через несколько лет, на выгодных для пайщиков условиях, скупает их доли. С Микаэлом такое не получается, тот заявляет: «Не забывай, кто привел тебя в это дело». И в июне 1899 года утверждается устав акционерного нефтепромышленного и торгового общества «А.И. Манташев и Ко», согласно которому учредителями общества являются «тифлисский 1-й гильдии купец Ал. Манташянц, бакинский 1-й гильдии купец М. Арамянц», а основной капитал составляет 22 миллиона рублей (88 тысяч акций по 250 рублей каждая). Это –  гигант, по экономическим показателям занимающий третье место в мировой нефтяной промышленности. Оба предпринимателя подписывают пояснительную записку, в которой представляется имущество фирмы.
Имущество же это немалое: 189 гектаров нефтеносных земель на Апшеронском полуострове, в Баку – керосиновый завод с хранилищами нефти и мазута, завод смазочных масел с 213-метровой пристанью и элеватором для перекачки нефти, в поселке Забрат – специальная механическая мастерская и более чем 50-километровый нефтепровод. В Батуми – завод по производству металлических и деревянных ящиков, а также хранилища керосина и смазочных масел, в Одессе –  станция, откуда 100 цистерн компании развозят нефтепродукты по юго-западу России, конторы, агентства и склады в Смирне, Салониках, Константинополе, Александрии, Каире, Порт-Саиде, Дамиете, Марселе, Лондоне, Бомбее и Шанхае.
Доли владельцев компании распределяются так: у Манташева – 75%, так как он скупил доли трех партнеров, у Арамянца – 25%, причем он не может вмешиваться в ведение дел и не получает прибыли от зарубежных сделок. Но Микаэл Овсепович не тужит: это позволяет ему не углубляться в сложнейшие дебри нефтяного бизнеса и жить обеспеченной, даже беззаботной жизнью. Когда он, по семейным обстоятельствам, продает свою долю в компании, то получает за нее 10 миллионов рублей, затем продан роскошный особняк в Баку, и Арамянц с солидным капиталом переезжает в Тифлис. Там обладатель многомиллионного состояния, владелец доходных имений, дач, домов, пансионатов, источников целебных минеральных вод в Кисловодске и Ахтале может позволить себе снова заняться благотворительностью.
Масштабы благотворительности Арамянца распространяются на все Закавказье. В Армении 70 тысяч рублей жертвуются Эчмиадзину, покупается и дарится Ахпатскому монастырю село Ахпат вместе с 500 десятинами леса и 10.000 десятин пахотных земель, финансово поддерживается строительство дороги Горис-Шуши, родному селу Кятук – помощь в ремонте церкви и прокладке водопровода. В Баку закладываются основы Армянского гуманитарного общества, членом совета которого становится Арамянц, создающий фонд с личным вкладом в 10.000 рублей. В городскую управу для подкомиссии в пользу голодающих жертвуются 4.000 рублей.

В Грузии вносятся крупные суммы на реставрацию церквей во Мцхета и Гори. В Поти 37.500 рублей жертвуются на строительство церкви, организацию металлообрабатывающего и лесопильного производств, создание деревообрабатывающего завода. Голодающим из армянских и азербайджанских сел Горийского региона выделяются денежные средства и пособия. В Борчалинском уезде Тифлисской губернии на берегу реки Алгети меценат строит для армянских беженцев, живущих в нищете, 80 домов с удобствами, школу, церковь, широкие улицы и оросительные каналы, раздает им землю, сельхозорудия, семена. Благодарные беженцы называют поселок, в котором обрели нормальную жизнь, именем своего благодетеля – Арамашен.
А в Тифлисе миллионер создает типографию «Эсперанто», в которой на высоком техническом уровне издаются книги и журналы, причем многие из них – бесплатно. Значительная сумма выделяется Тифлисскому училищу слепых, на строительство второй мужской гимназии жертвуются 50.000 рублей, оказывается финансовая помощь Нерсесяновской семинарии, образованной из первой армянской средней школы на Кавказе. А еще Арамянц оплачивает обучение десятков студентов в российских и зарубежных высших учебных заведениях, передает 35 тысяч рублей газете «Новое обозрение», финансирует все раскопки выдающегося кавказоведа Николая Марра, основывает «Армянское этнографическое общество».
Согласитесь, это немало. Но Микаэл Овсепович считает, что, так сказать, по месту жительства он должен и может сделать больше. «В чем еще нуждается Тифлис?» –  спрашивает он в 1902 году у князя Александра Аргутинского-Долгорукого, члена городского правления, занимающегося вопросами народного образования, здравоохранения, благотворительности. И слышит в ответ: «Нужд у города много, но главная – это больница. Михайловская больница содержится на земские средства, а потому обязана обслуживать весь край, естественно, что она не может удовлетворить и десятой части нуждающихся в лечении. У города нет средств для постройки больницы».
Проходят четыре месяца, и Аргутинский-Долгорукий получает от Арамянца письмо: «Имею честь заявить Вашему сиятельству, что я жертвую на постройку городской больницы сто тысяч рублей. При этом я позволю себе выразить желание, чтобы на жертвуемую мною сумму было устроено на городской земле помещение приблизительно на сто кроватей для хирургических и для больных внутренними болезнями или же для душевнобольных, и чтобы помещению этому было присвоено мое имя». После этого в тифлисских городских Управе и Думе закипает работа, больницу хотят создать с расчетом на целый больничный городок в будущем.
В 1904-м меценат передает первые 25 тысяч рублей на строительство больницы и заверяет, что остальные деньги внесет, когда город выделит специальный участок земли. В городской Управе создается комиссия из чиновников, врачей и инженеров, которая выбирает на Авлабаре участок более 10 гектаров на высоком плато. Городские власти тратят 50 тысяч рублей на выравнивание площадки под строительство, обносят его железобетонным забором и разбивают на квадраты. Вокруг забора создается сквер – отличный пример многим нынешним строительным компаниям. Проект заказывается двум всеми уважаемым гражданам: архитектору Павлу Зурабяну и санитарно-врачебному инспектору Герасиму Степанову. Оба, как теперь говорят, «профи» в своих сферах.
Их задача – не только создать архитектурный проект, но и технически оснастить здание. Так что Зурабян отправляется в командировку для ознакомления с лучшими лечебными учреждениями: Морозовской больницей в Москве, венской, берлинской и другими лечебницами. Их и берут за образец при составлении проекта в Тифлисе. А проект этот рассматривается самым тщательным образом в различных инстанциях – санитарно-врачебном совете, технической комиссии врачей, Императорском Кавказском медицинском обществе. Его утверждают, Арамянц вносит еще 65 тысяч рублей, и по строго намеченному плану начинается строительство больничных учреждений. Оно постоянно сопровождается консультациями с лучшими врачами.
Больница спланирована так, что может разделиться на 4 изолированных учреждения, если возникнет эпидемия и часть больных надо будет изолировать. В больничный комплекс, рассчитанный на 120 коек и оснащенный новейшей вентиляционной системой и центральным отоплением, входят хозяйственный корпус, электростанция, кухни, прачечные, прозектура. Закупается новейшее оборудование, больница оснащается по последнему в те дни слову техники, и это обходится в 250 тысяч рублей. В частности, Арамянц привозит из Европы рентгеновское оборудование – одно из первых в Российской империи. Всего же на создание больничного городка затрачивается свыше полумиллиона рублей. Для работы приглашаются лучшие специалисты. И всему медперсоналу Арамянц платит из своего кармана так же, как оплачивает содержание, лечение и оперирование больных.
Первых пациентов здесь принимают в начале 1910 года, а в конце декабря 1909-го мэр города, врач Александр Хатисов произносит речь на торжественной церемонии в честь окончания строительства. Начинается она так: «К кому должно быть обращено первое слово признательности от имени города, от лица бедного населения, как не к Михаилу Осиповичу Арамянцу, своим щедрым пожертвованием положившему первый камень городской больницы. Во всяком деле важно начало, дорог первый толчок, ценна инициатива – и всем этим город обязан М.О. Арамянцу. В этот дом завтра войдет душа, начнет тут биться пульс больничной жизни». С продолжением речи можно ознакомиться в 309-м номере газеты «Тифлисский листок». Заканчивается она как наказ на все времена:
«Пусть, господа, никогда страдания ближнего не послужат для вас источником корысти… Пусть в этом доме слезы отчаяния сменятся радостью жизни, бодростью здоровья. Вы должны все от первого до последнего знать, что честь учреждения держите вы все в своих руках – и врач, делающий операцию, и фельдшерица, дежурящая ночи, и служитель, ухаживающий за тяжело раненными – все вы должны быть носителями одних идей, одних традиций, одной любви!»
Ну, а Микаэл Овсепович начинает осваивать и центр Тифлиса. Все в том же 1910-м он покупает у княжеской семьи Джамбакур-Орбелиани участок на Головинском проспекте. Там – двухэтажное здание 1840 года, с большой историей. В 1866-м здесь разместилась гостиница, достойная книги Гиннесса из-за количества своих переименований. Всего год она существовала как «Лира», затем стала «Америкой», а к началу ХХ века успела побывать и «Номерами Сабадури», и «Бетания», и «Боярскими номерами», и «Боярской гостиницей». Затем, основательно обновившись, получает название «Европейская» и рекламируется как «высший аристократический дом».
В 1905 году при ней открывается первый в городе зимний кинотеатр с модерновым названием «Электрический прожектор», известный прогульщикам школьных занятий в советское время как «Спартак». А при Арамянце он получает странное название АРФАСТО. Это – аббревиатура из первых букв имен его детей: Арам, Флора, Анна, Согомон, Тамара (жена старшего сына) и Ованес. Гостиницу же миллионер создает заново, поручив это знаменитому тифлисскому архитектору Александру Озерову. И в 1914-м здесь открывается фешенебельная гостиница под очередным новым названием – «Палас Отель». С надстроенным третьим этажом, лифтом, центральным отоплением, ванными комнатами в номерах «люкс» и двухэтажным рестораном, сразу ставшим модным.
И еще одна характерная деталь. Над гостиницей поднялись шпили, как на готических замках. Такой замок Арамянц увидел в Швейцарии и так поразился его красоте, что построил в том же стиле особняк в Ахтале. Теперь шпили «под замок» появились и в Тифлисе. Они, как говорится, обедни не портят, и в номере 122 газеты «Кавказское слово» за 1915 год почтенной публике сообщается, что «за выразительность архитектуры» здание удостоено приза «Лучший фасад». Существует «Палас Отель» всего четыре года, после пожара 1918-го от него остается только фасад. А восстановили здание лишь в 1923-24 годах. В советское время в нем было Министерство культуры, сейчас там Университет театра и кино. В бывшем кинотеатре – учебный театр этого вуза.
Все в том же 1910-м, когда больница имени Арамянца принимает пациентов, градоначальник Хатисов одобряет очередную идею миллионера – создать гостиницу, равной которой не будет не только на Кавказе, но и во всей Европе. Покупается земля на углу Головинского проспекта и Барятинской (потом – Джорджиашвили, Г.Чантурия) улицы, сносятся там три дома, и архитектор Озеров, перестраивающий по соседству «Палас Отель», берется за создание еще одной арамянцевской гостиницы. Однако заказчик придирчив, он дважды бракует озеровские проекты и, в конце концов, приглашает известного архитектора Габриэла Тер-Микелова, весьма успешно работающего в Баку и Тифлисе. Но по городу ползут слухи: Арамянц не поладил и со вторым архитектором. И это уже после того, как финансировал его поездку в Европу для изучения архитектуры лучших гостиниц.
Результатом этой поездки стал проект, будто бы отклоненный Арамянцем. Его автор учел неровность местности, встроив в уклоны этажей рестораны, кинотеатр, внутренний дворик и повторил в форме фасада полукруг поворота проспекта. Именно эта округлость здания, якобы и стала камнем преткновения. Говорили, что Арамянц потребовал выровнять ее, дабы избежать лишних затрат, а Тер-Микелов утверждал: тогда гостиница не будет выглядеть роскошной. Говорили, что спор решался в суде, и архитектор выиграл дело. Но мы позволим себе не поверить, что в той среде и при тогдашних взаимоотношениях, два уже не чужих друг другу человека стали судиться по такому поводу. А посудачить, народить слухи на такую тему желающие всегда найдутся.
Как бы то ни было, красавец-отель, оправдывающий свое название «Мажестик» (по-английски – величественный, волшебный), поднялся на углу главного проспекта города вместо невзрачного двухэтажного дома Ротинова. Для отделки поражающего роскошью интерьера из Санкт-Петербурга приглашены художники-декораторы известной мастерской «Тарусин и Прусецкий», вместе с ними работают и лучшие тифлисские мастера фирмы Антона Новака. Детали фасада изготовлены под руководством представителя знаменитой династии мастеров обработки камня Лаврентия Агладзе. В гостинице – лучшее оборудование того времени, услуги способны удовлетворить запросы самых требовательных клиентов. Неслучайно в Париже «Мажестик» удостаивается Гран-При и Золотой медали как лучшая европейская гостиница, построенная в 1915 году.
Увы, из-за Первой мировой войны вся эта роскошь достается, в основном, совсем не тем, кому предназначалась. В июне 1916 года здесь размещается военный лазарет, с 1918-го располагаются Германский торговый банк, высшие чины британской армии, находившиеся в Грузии, комитет партии «Дашнакцутюн», редакции газет, Армянский национальный совет… После 1921 года почти все тифлисские гостиницы закрываются, как ненужные пролетарскому государству, «Мажестик» становится «Дворцом рабочих», в нем поселяются профсоюзы Грузии. А кинотеатр в подвале цокольного этажа называется не иначе, как «Роза Люксембург».
Лишь во второй половине 1930-х в реставрированном здании вновь размещается гостиница, вскоре названная «Тбилиси». Для восстановительных работ приглашается… все тот же Тер-Микелов. Уже в званиях  члена-корреспондента Академии архитектуры СССР, заслуженного деятеля искусств Грузинской ССР и профессора Тбилисской академии художеств. После этого с «Тбилиси» связаны и громкие имена обитателей, и примечательные моменты жизни грузинской столицы.
Здесь останавливались гостившие в СССР американцы – писатель Джон Стейнбек и хореограф Джордж Баланчин, французский философ Жан-Поль Сартр, британцы – политик и разведчик Фицрой Маклин, ставший прообразом Джеймса Бонда, и премьер-министр Маргарет Тэчер. С началом Второй мировой войны здесь жили политэмигранты, которые вели радиопропаганду на Италию, Югославию, Венгрию, Грецию, Румынию, Болгарию, и генсек Коммунистической партии Испании Хосе Диас. Но, если остальные жильцы благополучно выехали из гостиницы, то Диас, о многом споривший с Кремлем, из нее… выпал. С четвертого этажа. Освободив тем самым место для Долорес Ибаррури, любимицы Сталина.
В 1970-е годы ресторан гостиницы стал тем самым местом, где в последний раз работала официанткой знаменитая Джуна Давиташвили перед тем, как окончательно податься в экстрасенсы. А хинкальная в подвале, куда заходили с улицы Джорджиашвили, именовалась в народе «дамской»  только здесь, в отличие от остальных подобных заведений представительницы прекрасного пола могли появляться без сопровождения мужчин, не боясь косых взглядов и нескромных предложений.
В тбилисской войне 1991-1992 годов гостиница оказалась в эпицентре боев и сильно пострадала. Через три года ее начинают реконструировать и делают это целых семь лет. А в 2002-м в здании открывается отель «Тбилиси Марриотт», поддерживающий славу сервиса «Мажестика» уже на современном уровне. Подтверждение этому хотя бы то, что здесь в 2005-м останавливался единственный президент США, посетивший Грузию за всю ее историю – Джордж Буш-младший.
Но вернемся к Арамянцу, которому в начале прошлого века завидуют очень и очень многие: хороший доход от ренты, уважение в обществе, возможность исполнить любой свой замысел, красавица жена, пятеро прекрасных детей. Но на деле семейная жизнь далека от благополучия. Сына Согомона похищают и приходится платить огромный выкуп. Другой сын – Ованес смертельно заболевает, и лучшие врачи оказываются бессильны. Ну, а жена Ехизабет, как бы это сказать поприличней… оказывается излишне любвеобильной, причем вне семьи. И доказывает это еще в Баку.
Она допоздна «гуляет» в увеселительных заведениях, устраивает пьяные дебоши, меняет любовников. Муж урезает ей сумму на расходы – она ворует у него деньги, он запирает секретер – она несет в ломбард фамильные украшения. В ее измены Арамянц отказывается верить, мол, это слухи, распространяемые недругами. Но всему Баку известна ее связь с кандидатом в губернаторы Варламовым. Брат Микаэла, взбешенный бесстыдством невестки, стреляет в нее, промахивается и попадает в психушку.
Есть у Ехизабет любовник и в Тифлисе – некий Жорж, Геворг Шаламян, и письма, написанные ему, попадают в руки Арамянца. Текст уже не вызывает сомнений: «Голос твой постоянно звучит у меня в ушах. Никогда не забуду тех сладких дней, которые я провела с тобой. Прости, что и на этот раз не прислала своей фотографической карточки, пришлю после, когда уедет муж. Надо устроить так, чтобы я переселилась в Тифлис. Я буду любить тебя до гроба»… «Летом мы с семьей должны поехать в Боржоми, я сделаю так, чтобы на две недели остановиться в Тифлисе и оказаться в твоих объятиях. Целую тебя тысячу раз». Вот тогда-то униженный Арамянц продает в Баку свою долю в бизнесе и уезжает в Тифлис. Бракоразводный процесс длится аж восемь лет.
Нет, не везет Микаэлу с любимыми женщинами. Вскоре после развода он сближается с красавицей Евгенией Шхиянц и представляет ее всем как вторую жену. Покупает участок земли у князей Бебутовых и строит для нее трехэтажный особняк на Ольгинской (ныне – Костава, 12) улице, на крыше которого поднимаются столь любимые им шпили замка. Во дворе дома устанавливается заказанная у парижского литейщика А. Рудье бронзовая статуя «Олени». В 1935-м она перекочевала на строящуюся Комсомольскую (Сололакскую) аллею, стала одним из символов Тбилиси и под ней росли поколения сололакских детишек. В лихих 1990-х она исчезает навсегда… Ну, а Евгения сбегает от Микаэла с его врачом, появляется спустя годы, истощенная неизлечимой болезнью, и умирает на руках простившего ее Арамянца.
На улице Костава, 23 сохранился еще один дом миллионера – доходный, построенный все тем же Озеровым, напротив особняка Евгении. Именно в его дворе был знаменитый Верийский базар. Большевики дом отбирают и заселяют «ответственными товарищами». Впрочем, у Микаэла Овсеповича «власть трудящихся» отбирает все имущество. Он убеждает сыновей уехать во Францию, а сам остается в любимом Тифлисе, но прожить под советской властью может лишь 22 месяца. Умирает он в полной нищете, в подвале, оставшемся у его дочери Флоры в некогда подаренном ей доме.
У этой женщины была замечательная юность. Она училась в Зальцбургской художественной академии Леопольдса Крона, владела двенадцатью языками, занималась творчеством. И, как гласит городская молва, влюбилась в Федора Шаляпина, от которого остался портрет с надписью: «Дорогая Флора, я покидаю Тбилиси, но оставляю здесь свое большое сердце для тебя». В страшное время она до конца рядом с любимым отцом.  И вот, в 1922 году в N156 газеты «Заря Востока» появляется последняя публикация о меценате: «В ночь с 18 на 19 декабря скончался МИХАИЛ ОСИПОВИЧ АРАМЯНЦ, о чем извещают дочь его Флора Михайловна Корганова с мужем и детьми. Вынос тела из квартиры покойного (Сергиевская 6, вход с Сололакского переулка) сегодня 21 декабря, в 10 час. утра в Могнинскую церковь, погребение на Ходживанкском кладбище».
…Больницы Первая городская и Amtel hospital, медицинские центры Давида  Метревели, «Мзера» и Oxford Medical, Национальный центр урологии имени Манагадзе,  Научно-практический центр клинической патологии имени Джорбенадзе, клиники Патриархии Грузии, «Гули», имени Бориса Ципурия, Enmedic, две церкви… Это лишь часть того, что находится сейчас на территории построенной Микаэлом Овсеповичем лечебницы. А вместе с аптеками и лабораториями здесь около тридцати зданий, служащих медицине. В отличие от больницы Арамянца бесплатных среди них нет.


Владимир ГОЛОВИН

 
Р. ЗЕЛЕНАЯ и К. ТОПУРИДЗЕ

https://i.imgur.com/h8EeAbb.jpg

Для того, чтобы начать рассказ об архитекторе-грузине и русской артистке, дерзнем пригласить Михаила Булгакова: «Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!» Архитектор Константин Топуридзе, после которого остались красивейшие сооружения – авторитет в своем профессиональном кругу, но мало известен широкой публике. Восторгаясь творениями зодчих и скульпторов, люди редко запоминают фамилии их авторов. Имя актрисы Екатерины Зеленой десятилетиями звучало, как пароль: «Рина Зеленая выступает!». И сначала к репродукторам, затем – к радиоприемникам, а потом и к телевизорам спешили многие поколения советских людей. Судьбы двух огромных талантов, двух непростых людей настолько переплелись в единую нить, что окружающие (и кое-кто не без зависти) улыбались: «Им всегда есть и о чем поговорить и о чем помолчать». И через сорок лет после свадьбы они ходили по улице не иначе, как держась за руки…
О чем мечтают мальчишки в детстве? В основном, конечно же, о героических и романтических профессиях, о славе на актерском, литературном, других творческих поприщах. Юный тбилисец Котэ Топуридзе с малых лет хотел строить красивые здания. Мечта не исчезает и когда семья переселяется в город на Неве. Шестнадцатилетний Котэ в 1921-м поступает в только что созданное учебное заведение, именуемое нелепой аббревиатурой ПГСХУМ – Петроградские государственные художественно-учебные мастерские. Так до 1932 года звалась зачем-то переименованная Всероссийская Академия художеств, ныне – Санкт-Петербургский государственный академический институт живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина при Российской Академии художеств.
Учится он, как говорится, «на полную катушку» – семь лет с учетом аспирантуры. Потом годы уходят на то, чтобы заслужить право на создание больших проектов – в мире архитектуры, как, впрочем, и на некоторых других творческих поприщах, без этого невозможно. Накапливается опыт, появляются и получают признание профессионалов самые разные проекты, в том числе – работа над комплексом жилых домов в Ленинграде для работников фабрики «Красный треугольник». Правда, строят этот комплекс по проекту другого, более именитого архитектора.
Но вот в Москве решают обновить самый старый действующий мост через реку Яузу – Лефортовский, бывший Дворцовый. Построенный еще во второй половине XVIII века. Работу доверяют Топуридзе, и он блестяще справляется с ней: в 1940 году появляется новый мост с тремя пролетами, два из которых – судоходные. А на самом мосту – автомобильное и трамвайное движение.
В следующем году по проектам Константина Тихоновича, опять-таки на Яузе, вместо старых арочных мостов, один из которых каменный, а второй – кирпичный, поднимаются два новых: Госпитальный, под которым – пешеходные проходы по набережным, и Костомаровский – для автомашин и трамваев.
Сооружения в историческом центре столицы не могут не принести признания. Их автор оказывается в числе архитекторов, которым власть доверяет как при Сталине, так и в постсталинскую эпоху. А самыми знаменитыми творениями Топуридзе становятся прославленные фонтаны ВДНХ (Выставки достижений народного хозяйства), до 1959 года именовавшейся ВСХВ (Всесоюзной сельскохозяйственной выставкой).  Масштабному развитию этой советской альтернативы популярным тогда Всемирным выставкам помешала война. Павильоны законсервировали, а в одном из них даже разместилась сверхсекретная разведшкола.
После войны ВСХВ расширяют и реконструируют. А вместо не очень помпезного фонтана, обрамленного двумя гигантскими рогами изобилия, решают построить новый, более впечатляющий. Топуридзе, которому доверяют создание главного фонтана выставки, символизирующего успехи сельского хозяйства, предлагает увенчать его центральную часть скульптурой «Золотой сноп» и шестнадцатью фигурами – символами союзных республик. Работа уже ведется, когда «в верхах» решают использовать такую идею в другом месте, поближе к главному павильону. Так что архитектор вынужден демонтировать сноп, вместо которого появляется огромный цветок из бетона, облицованного многоцветной смальтой. А шестнадцать фигур-символов сменяются таким же количеством гранитных столов с изображениями яств из разных республик.
Композиция у Топуридзе получается красочная, но как ее назвать? И тут приходит удачная идея: использовать популярность распропагандированных в стране уральских сказов Павла Бажова из сборника «Малахитовая шкатулка». На экранах – фильм «Каменный цветок», в Большом театре – одноименный балет, так что самое время присоединить к ним и «Каменный цветок» на главной выставке страны. Из его лепестков и из фонтанчиков в виде гусей и осетров одновременно бьют до 1000 струй, воду подсвечивают разноцветные лампы. А сопровождающая это зрелище «Праздничная увертюра» Дмитрия Шостаковича делает «Каменный цветок» первым в СССР цветомузыкальным фонтаном.
Ну а демонтированный «Золотой сноп» пригождается Константину Тихоновичу для другого фонтана, ставшего самым знаменитым. При реконструкции выставки главный вход ориентируют на Ярославское шоссе, а перед ним, на месте детского кафе и части павильонов зоны отдыха, решают установить новый памятник Сталину и соорудить площадь для митингов. Но потом увековечение вождя народов становится неактуальным, и место для площади художественный совет тут же признает неудачным. Так появляется территория для главного фонтана выставки
Этот, один из основных символов ВДНХ, созданный Топуридзе на Центральной аллее, сначала так и хотели назвать – «Главный фонтан». Потом решили сменить название на «Золотой сноп» – именно сюда переместилась из «Каменного цветка» эта композиция. А перед самым открытием выставки назвали «Дружба народов». Этот фонтан специалисты считают «по красоте, замыслу и узнаваемости» лучшим среди 250-ти, действующих в Москве. Он привлекает внимание и размером, и нескрываемой роскошью. Свою лепту внес Иосиф Виссарионович, всего год не доживший до торжественного открытия обновленной выставки. Он заявил, что не «следует экономить на материале при создании монумента, символизирующего собой могущество государства». И на позолоту выделили около четырех килограммов золота.
В центре большого (81 на 56 метров) бассейна – чашеобразный сноп высотой 7,4 метра. Он должен был символизировать собой процветание сельского хозяйства Страны Советов. Мощные насосы под снопом поднимали на 20 метров 800 водяных струй, которые постоянно меняли конфигурацию.  И практически никто не знает, что состоит этот сноп не только из пшеницы и подсолнухов, но и из… конопли. Если отвлечься от ассоциаций, вызываемых нынешними реалиями, это вполне понятно – конопля издревле была сельскохозяйственным злаком, использовалась для получения волокна, из которого изготовляли ткани, морские канаты, веревки, парусину. Ну, а если бы сооружать фонтан   начали при Хрущеве, в снопе явно главенствовала бы кукуруза…
Но главное в композиции – шестнадцать бронзовых женских скульптур, покрытых сусальным золотом. Они, как и сноп, перенесены из первого фонтана и каждая из них символизирует одну из союзных республик. Почему шестнадцать? А дело в том, что до 1956 года существовала отдельная Карело-Финская ССР, превращенная затем в Карельскую АССР и включенная в состав РСФСР. В народе шутили, что произошло это после того, как перепись выявила в Карело-Финской ССР всего двух финнов –  Финкельштейна и фининспектора, да и то – в одном лице… Шутки – шутками, но когда через два года после открытия памятника республика превратилась в автономную, символизирующая ее девушка осталась в оформлении фонтана.
Кстати, позировала для этой скульптуры не жительница Карельского полуострова, а жена художника-постановщика киностудии «Мосфильм» Антонина Гладникова. Это – исключение, так как остальными моделями стали реальные представительницы той или иной республики. Так, Грузию представляет красавица Родам Амирэджиби, близкая выдающимся грузинскому и русскому литераторам – сестра писателя Чабуа Амирэджиби и жена поэта Михаила Светлова. Эстония представлена балериной и актрисой Вирве Кипле-Парсаданян, Туркмения – пианисткой Гозель Аннамамедовой. Имена других моделей история не сохранила.
Многие знатоки архитектуры утверждают: работая над проектом «Дружбы народов», Константин Тихонович ориентировался на легендарные фонтаны Петергофа и скульптуры парадного «Гурьевского сервиза» Степана Пименова, модельмейстера Императорского фарфорового завода эпохи Александра I. Но уже после открытия фонтана в советском искусствоведении находятся критики того, что Топуридзе ориентируется на классические образцы. Его работу называют лишенной… «декоративности и монументальности». Между тем в чем в чем, а именно в этом фонтану не откажешь. Даже по фотографиям видно.
Третий главный фонтан выставки, спроектированный Топуридзе, высотой в 16 метров, тоже вступает в строй в 1954-м. Он – в центре пруда и назван не менее торжественно, чем два предыдущих – «Золотой колос». Задумали его еще при разработке генерального плана ВСХВ в 1937-м, а прогулочную зону вокруг него «украшают» торговыми павильонами с замечательными названиями на любой вкус советских граждан: «Главликерводка», «Главпиво», «Главхолод», «Главтабак», «Главчай», «Главкондитер». Поначалу композицию, созданную под впечатлением от французского фонтана «Кактус» на Колониальной выставке 1931 года в Париже, назвали просто «Колос». Сделали ее из медных листов, но они темнеют, рушатся, и в 1949 году фонтан разбирают.
Топуридзе построил новую, более крупную версию, предварительно отработав все детали на копии из глины, слепленной в полный размер. У «Золотого колоса» уже не два, а три рога изобилия со всевозможными овощами и фруктами: фонтан призван символизировать возрождение, жизнь, урожай и плодородие. А водная феерия, создаваемая 66-ю струями, половина из которых достигает 25 метров в высоту, делает его самым зрелищным фонтаном выставки.
Конечно, помимо фонтанов ВДНХ у Константина Тихоновича есть и другие работы. Он создает проекты монументов вместе с братом-скульптором Валентином, в том числе и монумент защитникам Варшавы в Польше. Он участвует в проектировании и строительстве спортивного комплекса в Лужниках, возводит там парадные гранитные набережные со сходами к Москва-реке и фонтан в парке стадиона. А еще, блестяще владея французским языком, редактирует перевод бестселлера архитекторов – книги великого зодчего Ле Корбюзье «Жилая единица в Марселе».
Но, как ни странно, при всем том он не имеет высоких наград и громких званий. Впрочем, удивляться этому не стоит – Топуридзе был человеком, неудобным для начальства, потому что с горячностью истинного грузина отстаивал свое мнение без оглядки на чины оппонента и резал правду-матку, невзирая на лица. Поэтому верх его карьеры – отнюдь не синекурные должности главного архитектора Ленинского района Москвы (территория от Кремля до Внукова) и заместителя председателя комиссии по памятникам и музеям Советского комитета защиты мира.
Он в горячих спорах отстаивает свои фонтаны на ВДНХ, когда «товарищи» из хрущевского окружения намереваются их снести. Он не боится кричать на министра культуры СССР Екатерину Фурцеву, когда на Пушкинской площади в Москве сносят исторический памятник – «дом Фамусова». Это трехэтажный особняк середины XVIII века, принадлежавший Римским-Корсаковым, в дочерей которых были влюблены Пушкин и композитор Александр Алябьев. А еще в нем жила грибоедовская кузина Софья – прототип Софьи Фамусовой. Теперь на его месте новый корпус «Известий»…
Да что там Фурцева! Топуридзе не побоялся и самого Брежнева. Когда партийные чиновники собрались засыпать пруды у Новодевичьего монастыря, чтобы построить на их месте дома для работников ЦК, Константин Тихонович кричит на совещании в кабинете генсека, что это – варварство, преступление перед народом и перед историей. И уходит не иначе, как хлопнув дверью. Это так впечатляет тогда еще не впавшего в маразм Брежнева, что он говорит: «Видимо, этот парень очень любит свою работу. Давайте посчитаемся с ним». Пруды сохранились по сей день. А архитектору конфликт стоил первого инфаркта. Тут стоит выслушать его племянницу Тамару: «А вообще он был потрясающе добрым человеком – как и его отец, подбирал на улицах людей, отвозил их в больницу, мог в электричке вступиться за женщину, не испугавшись агрессивно настроенной компании».
Женат он был дважды. После первого брака остаются двое сыновей и… прекрасные отношения с бывшей супругой. Со второй женитьбой он не торопится. До тех пор, пока в конце 1930-х, не едет отдыхать в Абхазию. Там приятель-журналист знакомит его с актрисой, игравшей тогда на ленинградской сцене. Зовут ее Рина… И тут снова призовем на помощь Булгакова, слова которого мог бы повторить Топуридзе: «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли, как выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож! Она-то, впрочем, утверждала впоследствии, что это не так, что любили мы, конечно, друг друга давным-давно, не зная друг друга, никогда не видя... Да, любовь поразила нас мгновенно».
Актрисой родившаяся в Ташкенте дочь чиновника становится случайно. После переезда в Москву видит объявление о наборе в театральную школу, подает документы, в 1919 году оканчивает учебное заведение, которое сейчас называется Высшим театральным училищем имени Щепкина. И в 18 лет становится эстрадной певицей. Первые подмостки – театр КРОТ («Конфрерия Рыцарей Острого Театра») в Одессе. Там рождается псевдоним Рина. Впервые в жизни ее фамилия появляется на театральной афише, но имя полностью не помещается. И она, недолго думая, сокращает его. Как оказалось, на всю жизнь.
Она работает в театрах Москвы и Питера, основное амплуа – комедийные персонажи. Эксцентрические роли в пародийных пьесах, монологи в стихах, частушки, песенки на музыку композиторов, которым предстоит прославиться – Матвея Блантера, Сигизмунда Каца, Юрия Милютина… В знаменитом петроградском театре «Балаганчик» публика специально приходит к номерам актрисы, которую конферансье представляет так: «Это современная актриса, актриса сего дня, актриса речи, рассказчица, мимистка, танцовщица, плясунья, певица – все сие проделывающая с иронически лукавой улыбкой, блеском глаз и мгновенной реакцией на окружающее».
В 1929 году она открывает для себя новый жанр, ставший ее визитной карточкой на десятки лет. На одном из концертов наступает непредвиденная пауза, и Рина заполняет ее, читая детским голосом «Мойдодыр». Успех невероятный. И с тех пор не только на концертах, но и на радио актриса в образе доброй, веселой девочки исполняет монологи, поет песенки в циклах «Взрослым о детях», «О маленьких для больших»». И радиостудия завалена письмами маленьких слушателей Рине Зеленой.
Обожали ее и в мире искусства. С Маяковским она играла в «американку» на бильярде, у Горького обедала, Чуковскому и его соседям по больничной палате читала стихи, Игорь Ильинский развлекал ее, выделывая невероятные пируэты на коньках. Есенин извинялся перед ней за скандал в ресторане. Ее друзья и партнеры – Вера Инбер, Эраст Гарин, Леонид Утесов, Виктор Шкловский, Эдуард Багрицкий. А прикованному к постели писателю Николаю Островскому она читала стихи еще малоизвестного тогда поэта Сергея Михалкова. Впрочем, о нем речь пойдет особо. Совсем молодым, он предлагает Рине свои стихи для детей. Потом каждое утро звонит ей, принимает приглашения поесть что-нибудь вкусненькое, а по вечерам приходит на репетиции. Артисты шепчутся: «Опять этот длинный сидит», а Зеленая водит его по ресторанам. Потом она знакомит Михалкова с Ильинским, и поэт исчезает – с тех пор он пишет только для этого артиста. Ну, а когда Михалков женился на Наталье Кончаловской, та подружилась с Риной и написала экспромт: «Отныне, Рина, я готова делить с тобою Михалкова». Еще бы ей не быть готовой к этому – Зеленая первое время снимала и оплачивала комнату для этих молодоженов.
До Топуридзе она уже была замужем, но не сошлась характером с мужем, который был намного старше. Потом – красивый роман со знаменитым журналистом Михаилом Кольцовым. Но он был женат, а разбивать чужую семью Рина Васильевна не могла. Когда Кольцов в очередной раз уезжает в Испанию, она решает, что все кончено. И именно в ту пору встречает Константина Топуридзе. «Так в моей жизни образовалась новая профессия –  жена архитектора. Сначала я думала: а, ерунда! Потом вижу: нет, не ерунда!», – признавалась она. С первой же встречи она звала его Котэ, как это сделала бы любая грузинка.
Кому-то из этих двух людей с непростыми характерами надо было подчинить свой темперамент другому. Это делает Рина, называющая мужа «мой Ангел». И домработница, как о чем-то само собой разумеющемся говорила ей: «Твой Ангел звонил. У него допоздна будет заседание. Велел, чтобы ты его дождалась». Когда Рина уезжала на гастроли или на съемки, Котэ приказывал: «Чтобы каждый день было письмо! Читать его я, может, и не буду, но оно должно лежать у меня на столе». И Рина, ненавидевшая сочинять письма, ежедневно сообщала обо всем на свете Котэ, который, улыбаясь, называл себя «тираном с очень мягким и отзывчивым характером».
«Он был моим другом, подругой, учителем, наставником. Все, что я знаю, я узнала от него. Не было вопроса, на который он не мог бы ответить… Во всем свете нельзя было найти человека, который был бы более нужен и важен», – рассказывала актриса. Ее подруга Фаина Раневская тоже очень высоко ценила Константина Тихоновича, который был эрудитом, блестяще знал французскую поэзию и которому читал наброски своих произведений Алексей Толстой. Раневская так часто звонила ему с разными вопросами, что однажды Рина заявляет ей в трубку: «Фаиночка, муж мне тоже нужен, я тоже хочу что-то у него спросить, а вы его у меня отнимаете».
В их семье все время жили родственники, дети Котэ от первого брака, его племянница, потом внуки. У них на вечеринках хулиганят Лидия Русланова, Ростислав Плятт, Николай Черкасов, Сергей Образцов, Зиновий Гердт…  Рина и Котэ постоянно шутят и посмеиваются друг над другом, работа не дает им возможности постоянно быть вместе, и они используют для этого каждую свободную минуту. Ходят на концерты, выставки, по несколько раз за вечер к различным друзьям. Во время прогулок Котэ рассказывает жене о зданиях, церквях, площадях старой Москвы. В ответ Рина читает ему по вечерам своих любимых авторов…
Войну она встречает на гастролях с Театром миниатюр. Потом эти гастроли продлевают для выступлений в войсках, она становится участницей фронтовой группы Аркадия Райкина. И вот что можно прочесть в наградном листе к ордену Красной Звезды: «Находясь на 4 Украинском фронте т. Зеленая вместе с боевыми частями прошла через Карпаты. В минуты передышки между боями в землянке, разрушенном сарае или на поляне выступала в 83 концертах для рядовых, офицеров и генералов».
Сергей Михалков, работавший военным корреспондентом, слышит на передовой разговор, повергающий его в ужас: «Чертовы фрицы вдребезги разбили Рину Зеленую»… Оказалось, что при воздушном налете были разбиты пластинки с записями выступлений актрисы. А она осенью 1945 года, выступая в Берлине, расписалась на Рейхстаге: «Мне удалось втиснуться между фамилиями бойца-пехотинца и матроса на одной из колонн».
Муж ее в своем отношении к происходящему вокруг верен себе и во время войны. На крыше московского дома, в котором живут Котэ с Риной, устанавливают зенитку, и при налетах немцы стремятся попасть в нее. Жители дома (а это – режиссеры, актеры и писатели) становятся дружинниками, убирают на крыше осколки бомб, гильзы зенитных снарядов, тушат «зажигалки». Каски им не полагаются. Рина, еще не уехавшая на фронт, умоляет Котэ использовать вместо каски кастрюлю, как это делают многие другие, и слышит в ответ: «Я дворянин. Я не могу умирать с кастрюлей на голове!»
После войны Рина Васильевна много гастролирует по всей стране, на целине и даже в Заполярье. Успех огромен, после ее концертов женщины приходят в парикмахерские и просят подстричь «под Рину Зеленую». А вот в кино ее снимают лишь в эпизодических ролях, хотя она сыграла еще в первом советском звуковом фильме «Путевка в жизнь». Но пленку случайно засветили, и в картину вошел всего один эпизод с ее участием – блатные куплеты в шайке бандита Жигана. Потом она соглашается на любой эпизод в любом фильме и входит в историю советского кинематографа как «королева эпизода». А снялась она в 54-х художественных лентах, да еще в четырех киножурналах «Фитиль»! И, конечно, озвучивала популярные мультфильмы.
«Всех снимают – а я в театре. Все говорили: «Рина! Рина!», а снимали других актрис. Наверное, тогда надо было выйти замуж за какого-нибудь кинорежиссера! –  говорила она. – Но мне это не приходило в голову. Да и им, наверное. Никита Михалков перед Домом кино однажды упал на колени: «Рина, ты моя любимая актриса». Я сказала: «Так дай мне роль, какую-нибудь самую плохую». Но он только поклялся в вечной любви, поцеловал. И так всю жизнь. А я страдала, как голодный человек». Вот и бывало, что она брала дело в свои руки.
На съемках фильма «Подкидыш», сценарий которого она написала вместе с Агнией Барто, выясняется, что необходим еще один персонаж – домработницы. Рина прямо на съемочной площадке пишет несколько сцен для несуразной тараторки Ариши и сама играет эту роль: «Вот тоже пришла старушка, попросила воды напиться. Выпила, потом хватились – пианины нету!». Кстати, именно она придумала знаменитые слова «Муля, не нервируй меня», и после «Подкидыша» подружилась с Раневской, которую эти слова преследовали всю ее жизнь.
Потом Рина уговаривает режиссера Григория Александрова отдать ей мужскую роль гримера в комедии «Весна» и переписывает ее на женскую. Так рождаются великолепные фразы: «Она прежде всего должна мне выдать тапочки, если они мне полагаются. А потом я уже могу с ними делать все, что мне угодно... Ну, губы такие уже не носят, это надо будет что-нибудь подобрать... А главное дело, они хотят меня все отправить в отпуск. Как будто я могу с такими нервами в отпуск ехать!».
И она еще не раз переписывает проходные роли, импровизирует прямо перед камерой, несколькими штрихами показывает характер очередного женского персонажа. И появляются маленькие шедевры. А в народе расходятся ее крылатые фразы: «Чего ждем –   сами себя задерживаем!»; «Зачем вы положили детей в одну коляску, они же мешают друг другу плакать»; «В день рождения становится больше лет. Иногда даже больше, чем нужно»; «Представьте себе на минуту, что было бы на Земле, если бы люди вдруг решили говорить друг другу всю правду в лицо!»; «Ничто так не старит человека как возраст»; «От этого у меня каждые пять минут разрыв сердца делается!»; «Денег с него не берут! Вы когда-нибудь видали, чтобы с человека не брали деньги?!».
Когда в 1969-м у Котэ случается первый инфаркт, Рина так переживает, что давление у нее зашкаливает за двести и повреждается сетчатка глаза. Через восемь лет ее Ангел не переносит второй инфаркт, и она почти полностью слепнет. Ей даже делают специальный бинокль. Но недаром она говорила: «Моя работа всю жизнь посвящена юмору. Часто и в жизни приходилось прибегать к нему, чтобы не заплакать». И именно в тот период она играет прекрасные роли, которые знают даже нынешние поколения – черепахи Тортиллы в «Приключениях Буратино» и миссис Хадсон в сериале о Шерлоке Холмсе. Завершающие шедевры ее эпизодических ролей…
И еще две – пророческие – фразы актрисы. Первая: «Мне хочется закричать мальчишкам, едущим со мною в электричке: «Подождите! Возьмите меня с собой!» – и вскочить хоть на подножку последнего вагона поезда, уходящего в XXI век. Но я знаю, что мое место здесь, в конце ХХ века, который мне дорог». Вторая: «Уж если меня и наградят, так непременно за 40 минут до смерти». Как в воду смотрела. Михаил Горбачев, еще будучи президентом СССР, в 1990 году издает указ о присвоении Рине Зеленой звания народной артистки СССР. И в тот же день она умирает от рака. Хода документу не дают – это звание посмертно не присваивается.
Когда обладающая потрясающим юмором королева смешных эпизодов уходит из жизни, на календаре – 1 апреля…

Владимир Головин

 
НАТАЛЬЯ И ЕЛЕНА ДАНЬКО

https://i.imgur.com/00JYh2I.jpg

В первый класс Строгановского центрального училища технического рисования (ныне – Московская государственная художественно-промышленная академия имени С.Г. Строганова) в 1900 году пришла восьмилетняя Наташа Данько. В отличие от остальных одноклассников, она не была москвичкой. В старейшее российское учебное заведение по подготовке специалистов промышленного, монументально-декоративного, прикладного искусства и интерьера девочка приехала из южной провинции громадной империи – Грузии. И несмотря на то, что она проучилась в знаменитой «Строгановке» всего пару лет, ей суждено было стать одной из самых значительных скульпторов советского фарфора.
Родилась она в небольшом деревянном доме тифлисского района Вере, в Колючей балке, названной потом Федосеевской улицей (ныне – улица Сараджишвили). Там же было и первое в грузинской столице жилище Алексея Пешкова. Будущему Максиму Горькому сдал комнату знакомый ему по распространению нелегальной литературы в Нижнем Новгороде «политически неблагонадежный» служащий Закавказской железной дороги Яков Данько. Не проходит и года после выезда основателя соцреализма из этого дома, как у Якова и Ольги Данько в 1892-м рождается дочь Наташа.
Находящаяся под надзором полиции супружеская пара на одном месте долго не задерживается, а увлечение дочери лепкой и рисованием поощряет. Ведь Яков сам хорошо рисует и пишет стихи, а Ольга – знаток живописи, поэзии, музыки. Так, после двух лет учебы в Москве девочка оказывается в Вильно и начинает учиться в городской художественной школе, а с 1906-го – в студии местного художника Яльмара Янсона. Еще через пару лет она переезжает в Санкт-Петербург, занимается сначала в мастерской первой в России женщины-профессионального скульптора Марии Диллон, затем в студии модерниста Леонида Шервуда. И навсегда связывает свою судьбу с городом на Неве.
А в 1909 году в жизни семнадцатилетней Натальи происходит событие, определившее всю ее дальнейшую судьбу. Она приходит в декоративно-монументальную скульптурную мастерскую Василия Кузнецова, заведующего скульптурным отделом Петербургского Императорского фарфорового завода, основанного еще Елизаветой Петровной как «Невская порцелиновая мануфактура». Девушке везет – ее учит большой мастер, по проектам которого созданы скульптуры ко многим архитектурным сооружениям в Питере и Киеве.
Под его руководством она в том же году выполняет свою первую работу – декоративные фронтоны из цемента для Городского училищного дома имени Петра Великого по эскизам основателя и главного идеолога объединения «Мир искусства» Александра Бенуа. А кроме этого выдающегося художника, в жизнь Данько входят и знаковые фигуры архитектуры того времени. В мастерской Кузнецова она с еще двумя молодыми скульпторами с 1909 по 1914 годы делает почти полтора десятка монументально-декоративных скульптур для зданий Петербурга, Москвы и Киева по проектам выдающихся представителей неоклассицизма в архитектуре Ивана Фомина, Александра Таманяна и Владимира Щуко.
В 1910-м Наталья участвует в создании барельефов и фигур для оформления входа в Русский павильон на Всемирной выставке в Риме. А в 1911 году для установки барельефов и скульптур в павильоне России на Международной выставке в Турине ее на несколько месяцев посылают в Италию, так что она получает отличную «подпитку» от памятников и музеев Рима, Флоренции, Венеции, Милана. И спустя три года Кузнецов, назначенный заведовать художественными мастерскими Императорского фарфорового завода, приглашает Наталью работать его помощницей.
Но за окном – Первая мировая война, строительство в стране прекращается, соответственно, исчезают и заказы на скульптуры как украшения зданий. Завод переходит на миниатюры, создает вазы, шкатулки с декором, возрождая в производстве старинную технику.  Первые свои работы здесь Данько выполняет в керамике по эскизам Кузнецова (ваза с дельфинами) и выдающегося художника Евгения Лансере (скульптура «Хоровод»).  А первая полностью самостоятельная работа в фарфоре – серия фигур «Пляшущие бабы», созданная в 1916-1917 годах. В 1918-м завод переходит в ведение Народного комиссариата просвещения, его изящная продукция становится на службу пропаганды новой власти.
В следующем году Кузнецов уезжает в Саратовскую губернию – не выдерживает тяжелые условия жизни в Петрограде. И продолжает работать, как сегодня говорят на каждом шагу, дистанционно – присылает модели, по которым создаются миниатюры, даже отмеченные золотой медалью на Всемирной выставке в Париже 1925 года. А его должность руководителя скульптурной мастерской предприятия, которое называется уже Государственным фарфоровым заводом (ГФЗ), с 1919-го занимает Наталья Данько. А через двенадцать лет она становится еще и ответственной за выпуск скульптуры на экспорт. Это большая ответственность: неведомый Западу фарфор, нареченный «агитационным», вызывает огромный интерес за границей.
На Первой выставке советского фарфора летом того же года в Петрограде Данько   представляет скульптурную миниатюру «Партизан в походе», с которой начинается галерея ее героев.  И вот парадокс: в стране – Гражданская война, разруха, голод, а в искусстве фарфора – впечатляющие достижения. Хрупкий материал красочно воплощает эпоху, миниатюрные скульптуры и расписанная посуда искусно отражают происходящее. Успех им приносит сочетание нового содержания произведений с национальными традициями. Все образы взяты из окружающей действительности и поражают отточенностью мастерства, выразительностью фигур, точностью деталей, подобранных не только для работниц и партизан, физкультурников и шпаны, колхозниц и матросов, но и для представителей различных национальностей.
Искусствоведы называют все это «советским агитационным фарфором». Он ценен тем, что относится к памятной эпохе, выполнен в уникальном художественном стиле, является одним из проявлений русского авангарда, и его не так уж много. Наталье удается возродить утраченные к тому времени традиции русской фарфоровой пластики, созданные ею фигурки – удачный синтез символов, информации и аллегорий.
Каждая работа поражает сочностью красок, хотя Наталье Яковлевне нравится чисто белый фарфор. Но она прислушивается к мнению о том, что «роспись наделяет фарфорового человечка взглядом внимательным или дерзким, грустным или веселым». Это – слова ее сестры Елены, которая младше художницы на 6 лет. Она родилась в 1898 году в селе Парафиевка Черниговской губернии, когда судьба забрасывает ее непоседливых неблагонадежных родителей на Украину. Так что растет она в украинской столице, где и поступает в 1908 году в частную женскую гимназию с пансионом Екатерины Крюгер.
«Учение было моей страстью, – рассказывала она. – Окончив с золотой медалью школу живописи А.А. Мурашко, в 1915 году переехала в Москву и училась живописи сначала у И.И. Машкова, потом у Ф.И. Рерберга. В 1916 году мне пришлось поступить на канцелярскую службу в Земгор. Днем я работала, вечером училась в студии и слушала лекции по искусству и литературе, ночью читала и изучала языки». Уточним, что Машков и Рерберг – известные московские художники, а странное название Земгор – сокращение   от «Главный по снабжению армии комитет Всероссийских земского и городского союзов». Это – посредническая структура по распределению государственных оборонных заказов на базе земств и городских дум
После пары лет в канцелярии Инженерно-строительного управления Земгора, Елена переходит в Народный комиссариат просвещения, и с тех пор ее любовь к искусству поровну разделяется между живописью и литературой. Она знакомится с замечательными писателями Ольгой Форш и Константином Фединым, которые помогают ей в литературной работе, посещает лекции выдающегося поэта-символиста Андрея Белого, а навсегда переселившись в Петроград в 1918-м вместе с матерью Ольгой, через четыре года выпускает сборник стихов. Хотя работает в то время художницей на заводе у сестры.
Живут они в небольшой квартире на Шлиссельбургском тракте (ныне – проспект Обуховской Обороны), которая становится своеобразным салоном, собирая художников, литераторов, музыкантов. Там не только читают свои новые произведения, но и обсуждают происходящее в стране. С Ольгой Форш – беседы на исторические темы, с Анной Ахматовой – обмен стихами. А потом наступают 20-е годы, самые плодотворные для работы сестер Данько в фарфоре. Практически все фигурки, созданные Натальей, раскрашивает Елена. Завод даже ходатайствует о зачислении ее в Академию художеств, в класс профессора по живописному отделению, знаменитого Кузьмы Петрова-Водкина.
Однако больше двух лет Елена там не выдерживает – она не согласна с методикой преподавания живописи. Но после ухода из Академии в 1924-м приходится покинуть и фарфоровый завод – ее попросту увольняют. А ведь она два года до этого изучает историю керамики, в 1923-м году печатает статью о советском художественном фарфоре в журнале «Художественный труд», через год после увольнения пишет книги по истории фарфора «Ваза Богдыхана» и «Фарфоровая чашечка». Это – только начало литературной деятельности, основные темы которой – история науки, искусства, театра.
Самуил Маршак, с которым знакомится Елена, советует ей написать научно-художественную повесть об истории фарфора для детей. «Для того, чтобы написать эту книгу, нужно было прочесть уйму книг на четырех языках – о монахах, о рыцарях, об алхимиках, о китайцах и русских царицах; нужно было автору самому многое видеть и поработать на фарфоровом заводе и побродить по Шлиссельбургскому тракту, отыскивая следы старины и думая о прошлых временах», – делилась она. В итоге в 1929 году выходит в свет повесть «Китайский секрет». Одновременно пишется книга об истории фарфорового завода для монументальной серии «История фабрик и заводов», задуманной Максимом Горьким.
Другая большая тема в литературном творчестве Елены – кукольный театр. С февраля 1919 года она работает еще и помощником техника, а затем кукловодом в кукольном театре «Студия», руководительница которого Любовь Шапорина становится близким другом сестер Данько. Именно по ее предложению Елена пишет инсценировки «Красная шапочка», «Сказка о Емеле-дураке», «Гулливер в стране лилипутов», «Пряничный домик», «Дон-Кихот» и другие, с успехом идущие в питерских кукольных театрах. Она становится членом литературной коллегии Театра юных зрителей.
Вообще, после расставания с фарфоровым заводом Елена Данько с головой уходит в мир литературы. Вступает в литературное общество «Ленинградская Ассоциация Неоклассиков», заседающее на квартире видного поэта-символиста Федора Сологуба, а потом пишет воспоминания о нем. Продолжает встречи с Ахматовой и делает несколько ее портретных зарисовок. В Ленинградском отделении Всероссийского союза советских писателей работает секретарем сначала секции детской литературы, а потом правления всей этой организации. Выпускает книгу для самых маленьких «Настоящий пионер», иллюстрированную знаменитым Борисом Кустодиевым, для ребят постарше – повесть в стихах «Иоганн Гутенберг».
Потом для взрослых она пишет книги о фарфоре и о Вольтере, детям – повесть «Деревянные актеры» о европейских кукольных персонажах Пульчинелле, Кашперле и Полишинеле. А затем приходит черед самого популярного кукольного героя. Написав в 1938 году пьесу по своей сказке «Золотой ключик», Алексей Толстой заканчивает ее приездом Буратино и его друзей в… СССР. Дальше сюжет не развивается, и Данько, убедившись, что «красный граф» не будет писать продолжение, делает это сама. И сначала появляется кукольная комедия в четырех действиях с прологом «Буратино у нас в гостях», а следом за ней – повесть «Побежденный Карабас».
Но всем перечисленным Елена Яковлевна, которую любимый детьми писатель Виталий Бианки называет «умнейшей женщиной Ленинграда», не ограничивается. Она работает и над архивными документами о Михаиле Ломоносове, пишет для академического издания статью «Изобразительное искусство в поэзии Державина», рисует героев руставелевского «Витязя в тигровой шкуре» и лермонтовского «Демона». А главное в том, что рисунки эти – для фарфорового завода, куда она все-таки возвращается все в тех же 1930-х. И как художница уже становится классиком миниатюрной фарфоровой скульптуры.
За 25 лет работы на заводе Наталья Данько создает более трехсот социально направленных фигур и композиций фарфоровой малой пластики – жанровых и портретных, декоративных и сатирических. Да еще варианты некоторых из них повторяются в архитектурных скульптурах, в работах из терракоты, бронзы, фаянса. Это – подлинная летопись эпохи. Причем в ней не только милиционерка, работница, вышивающая знамя, конники, физкультурники, рабфаковцы, моряки, папанинцы на льдине... Прямо с улиц на стенды и витрины шагнули из того времени гадалка, шпана, дама-трусиха, хулиган и торговка яблоками, прачка, голодающие…
А рядом с ними – изображения тех, кто вошел в историю мировой культуры: балерины Анна Павлова и Софья Федорова, актриса Зинаида Райх и режиссер Всеволод Мейерхольд, танцовщик Вацлав Нижинский, поэт Анна Ахматова. В этот ряд надо поставить и ее портрет. Когда Ахматова позирует Наталье, у нее есть время увидеть, как та работает над фигурками. И она спрашивает, не колдует ли скульптор над ними – так и кажется, что они вот-вот оживут. А в 1932 году Анна Андреевна продает эту статуэтку – нужны деньги, чтобы помочь Осипу Мандельштаму… Не забывает Наталья Яковлевна и свою родину. Ей посвящены две скульптуры «Грузинка с корзиной фруктов» и  «Грузинка с кувшином», часы «Грузинка с виноградом», бюст Шота Руставели, часы и чернильница с изображением великого поэта. Есть статуэтки и жителей Средней Азии из серии «Пробуждающийся Восток»,  украинцев…
Особый разговор – о серии «Персонажи комедии У. Шекспира». Сестры Данько в восторге от спектакля «Двенадцатая ночь», поставленного в Театре Комедии режиссером Николаем Акимовым. Они одиннадцать раз приходят на этот спектакль и не только смотрят его, но и работают над воплощением актеров в миниатюрных фигурках. Наталья лепит из пластилина эскизы героев в различных мизансценах, а Елена делает в блокноте зарисовки костюмов. Работают они и дома, не зря главный инженер Ленинградского фарфорового завода Григорий Ефремов говорил про Наталью, что «отдых без творческой работы она не мыслила, дома она отдыхала за работой…».
И вот что вспоминает о результате такого «отдыха» актриса Елена Юнгер: «В свое двенадцатое посещение спектакля Наталия и Елена попросили всех актеров собраться за кулисами в нашем актерском фойе. Они принесли с собой деревянный ящик, который всех нас заинтриговал, и стали вынимать из него свои скульптурки… Это было удивительно… Восторгу актеров театра не было предела…» Каждому участнику спектакля преподносится фигурка, изображающая его в роли, а режиссеру Акимову – полный комплект со всеми исполнителями. И актеры пишут каллиграфическим почерком послание сестрам от имени жителей Иллирии – страны, в которой происходит действие шекспировской пьесы. В нем есть такие строки:
«За все время существования древней Иллирии ее обитатели не были так глубоко потрясены ни одним кровавым событием или ликованием беспечной радости, как проявлением безграничного благородства двух гениальных ваятелей, увековечивших своим творчеством несовершенные образы скромных «Иллирийцев». «Иллирийская» фантазия бессильна достойным образом ответить на Ваш бесценный подарок, но искренняя горячая благодарность, наполняющая наши сердца, повергает нас ниц перед Вашим вдохновленным искусством и беспримерным великодушием… Ваше внимание отняло рассудок у лишенных ласки незадачливых «Иллирийцев».
Успех этих и остальных миниатюрных скульптур несомненен, но Наталья Данько ищет новые формы применения фарфора и одна из первых в стране использует его в архитектуре. Для станции метро «Площадь Свердлова» (ныне – «Театральная») она в 1936-1937 годах делает 14 барельефов на тему «Искусство народов СССР» с танцорами и музыкантами семи союзных республик. Два из них представляют Грузию. О том, как непросто делать почти метровые фарфоровые фигуры, она рассказывала: «Ни у нас, ни на Западе эта технология еще не была разработана. Чтобы фигуры не трескались и не коробились, применяли новый, комбинированный способ формовки. В гипсовую форму, снятую с барельефа, вливали жидкую фарфоровую массу и оставляли, пока она не застынет. Потом на оставшуюся в форме массу вручную накладывали необходимое количество фарфорового теста».
В те же годы руководимая ею бригада скульпторов и художников выполняет фарфоровые барельефы для речного Химкинского вокзала в Москве, нынешнего Северного речного вокзала российской столицы. Они из майолики – разновидности керамики.  На 24-х дисках диаметром в полтора метра Данько изображает сцены из современной ей действительности. Успех этой и остальных работ Натальи приносят ей золотые медали и дипломы крупнейших советских и международных выставок.
А потом – война. Большая часть оборудования ГФЗ эвакуируется в Свердловскую область, в город Ирбит. У сестер Данько работы нет, они мужественно пытаются вместе с матерью пережить блокадную зиму. В августе 1941 года Ленинградский отдел художественного фонда СССР ходатайствует об эвакуации Елены в Ташкент, но она не хочет уезжать в одиночку. Замечательный драматург Евгений Шварц записывает в дневнике: «Однажды днем зашел я по какому-то делу в длинный сводчатый подвал бомбоубежища. Пыльные лампочки, похожие на угольные, едва разгоняли темноту. И в полумраке беседовали тихо Ахматова и Данько, обе высокие, каждая по-своему внечеловеческие. Анна Андреевна – королева, Елена Яковлевна – алхимик. И возле них сидела черная кошка. Пустое бомбоубежище, день, и в креслах высокие черные женщины, а рядом черная кошка. Это единственное за время блокады небудничное ощущение».
Пережив самую тяжелую, голодную и смертельную зиму, три изможденные женщины в феврале 1942-го все-таки вырываются в Ирбит. Но поздно – блокада делает свое страшное дело. Наталья с матерью умирают от истощения в поезде между Москвой и Ярославлем. Их хоронят на каком-то полустанке, и место захоронения неизвестно.  Елена добирается до Ирбита, но организм так ослаблен, что в больнице умирает и она. Такие яркие судьбы и такой страшный конец…
А на престижнейших международных аукционах Christie’s и Sotheby’s коллекционеры и музеи всего мира и сегодня готовы отдать немалые деньги за работы Данько. И цены постоянно растут.


Владимир ГОЛОВИН

 
Те имена...

https://i.imgur.com/H3rJst9.jpg

Этим подарком жители грузинской столицы начали пользоваться 110 лет назад. И по сей день горожане называют его тем же именем, что и в начале ХХ века.  В Тбилиси совсем немного топонимов, сохранивших в народе свои исконные названия, несмотря на официальные переименования: дворец Орбелиани, Воронцовская площадь, дома Мелик-Азарянца и Бозарджянца, район Земмель… В одном ряду с ними – больница Арамянца, не меняющая свое имя со дня появления первых пациентов в 1910 году. А вот другие символы Тифлиса начала прошлого века, появившиеся благодаря нефтяному магнату, промышленнику и щедрому меценату Миакаэлу Арамянцу, мы знаем уже под изменившимися названиями.
В 1858-м пятнадцатилетний сын старосты карабахского села Кятук отправляется за знаниями. Сначала в приходскую школу в Шуши, потом в уездное училище, и, наконец, в Тифлис. Но учиться в гимназии центрального города Закавказья не довелось – в семье финансовые трудности, необходимо зарабатывать деньги. И Микаэл поступает учеником, а затем помощником к Мугдуси Тарумяну, владельцу ковроткаческой мануфактуры в Шуши. А тот успешно торгует с заграницей, в том числе с Персией. Так Микаэл оказывается в Тавризе. Там он встречается и начинает дружить с ровесником-тифлисцем, тоже  начинающим предпринимателем Александром Манташевым, помогающим своему отцу торговать хлопком и текстилем. Пройдут годы, и эта дружба сыграет немаловажную роль в развитии… нефтяной промышленности Закавказья.
Через пару лет Арамянц возвращается в Шуши и, уже имея опыт, становится управляющим в другой мануфактурной фирме – Ованеса Хубларяна. А у нее – представительства в Дербенте и на Нижегородской ярмарке. Там дела у Микаэла идут намного лучше, чем за границей, он за четыре года зарабатывает три тысячи рублей. А еще через несколько лет уже живет в доме стоимостью в 45 тысяч рублей, и его доход таков, что можно позволить себе первую благотворительность. Да еще с размахом – по случаю 70-летия шушинской приходской школы, Арамянц дарит ей свой далеко не дешевый дом, берет на себя расходы по его переустройству и строительству дороги.
Потом, в 1871-м, Микаэл все-таки приезжает в Тифлис. Но уже не ради учебы. Он торгует пряжей, шерстью и натуральным шелком, посредничает в торговле сахаром с Марселем, Тавризом, Тегераном. И через пять лет тифлисской жизни у него уже состояние в миллион рублей – эпоха нарождающегося в Российской империи капитализма становится поистине золотым веком для предприимчивых людей. Правда, если не вмешиваются внешние факторы. А в 1877 году таким фактором становится очередная русско-турецкая война.
С ее началом Микаэла подводят партнеры, оказавшиеся нечистоплотными в бизнесе, и за короткий срок от миллионного состояния остаются лишь 7.000 рублей. Он решает полностью вложить их в новую торговую затею и риск на грани банкротства оправдывается – 40.000 рублей дохода за четыре года. Но это так мало по сравнению с тем, что было! Плюс – азарт игрока. И в 1884-м Арамянц перебирается с семьей в Баку, сначала продолжает торговать сахаром, его привлекает нефтедобыча и вместе с тремя партнерами, он создает нефтяную компанию со стартовым капиталом в 200 тысяч рублей, потом открывает собственное «Балаханское товарищество».
Но в этом бизнесе в Баку правят бал Ротшильды и Нобели, а конкурировать с ними ох как непросто, нужны большие финансовые вложения. В том числе и в родившийся проект строительства нефтепровода Баку-Батуми. И Микаэл решает обратиться к давнему другу Александру Манташеву – уже крупнейшему акционеру и вице-председателю Коммерческого банка в Тифлисе. Тот давно приглядывается к нефтяным делам, хочет участвовать в них, но демонстрировать этот интерес считает ниже своего достоинства: «Не думаю, что из этой затеи что-то получится, но будь что будет, ради тебя выброшу в Каспийское море каких-нибудь 50 тысяч рублей».
Так Манташев становится одним из акционеров нефтяной компании и через несколько лет, на выгодных для пайщиков условиях, скупает их доли. С Микаэлом такое не получается, тот заявляет: «Не забывай, кто привел тебя в это дело». И в июне 1899 года утверждается устав акционерного нефтепромышленного и торгового общества «А.И. Манташев и Ко», согласно которому учредителями общества являются «тифлисский 1-й гильдии купец Ал. Манташянц, бакинский 1-й гильдии купец М. Арамянц», а основной капитал составляет 22 миллиона рублей (88 тысяч акций по 250 рублей каждая). Это –  гигант, по экономическим показателям занимающий третье место в мировой нефтяной промышленности. Оба предпринимателя подписывают пояснительную записку, в которой представляется имущество фирмы.
Имущество же это немалое: 189 гектаров нефтеносных земель на Апшеронском полуострове, в Баку – керосиновый завод с хранилищами нефти и мазута, завод смазочных масел с 213-метровой пристанью и элеватором для перекачки нефти, в поселке Забрат – специальная механическая мастерская и более чем 50-километровый нефтепровод. В Батуми – завод по производству металлических и деревянных ящиков, а также хранилища керосина и смазочных масел, в Одессе –  станция, откуда 100 цистерн компании развозят нефтепродукты по юго-западу России, конторы, агентства и склады в Смирне, Салониках, Константинополе, Александрии, Каире, Порт-Саиде, Дамиете, Марселе, Лондоне, Бомбее и Шанхае.
Доли владельцев компании распределяются так: у Манташева – 75%, так как он скупил доли трех партнеров, у Арамянца – 25%, причем он не может вмешиваться в ведение дел и не получает прибыли от зарубежных сделок. Но Микаэл Овсепович не тужит: это позволяет ему не углубляться в сложнейшие дебри нефтяного бизнеса и жить обеспеченной, даже беззаботной жизнью. Когда он, по семейным обстоятельствам, продает свою долю в компании, то получает за нее 10 миллионов рублей, затем продан роскошный особняк в Баку, и Арамянц с солидным капиталом переезжает в Тифлис. Там обладатель многомиллионного состояния, владелец доходных имений, дач, домов, пансионатов, источников целебных минеральных вод в Кисловодске и Ахтале может позволить себе снова заняться благотворительностью.
Масштабы благотворительности Арамянца распространяются на все Закавказье. В Армении 70 тысяч рублей жертвуются Эчмиадзину, покупается и дарится Ахпатскому монастырю село Ахпат вместе с 500 десятинами леса и 10.000 десятин пахотных земель, финансово поддерживается строительство дороги Горис-Шуши, родному селу Кятук – помощь в ремонте церкви и прокладке водопровода. В Баку закладываются основы Армянского гуманитарного общества, членом совета которого становится Арамянц, создающий фонд с личным вкладом в 10.000 рублей. В городскую управу для подкомиссии в пользу голодающих жертвуются 4.000 рублей.

В Грузии вносятся крупные суммы на реставрацию церквей во Мцхета и Гори. В Поти 37.500 рублей жертвуются на строительство церкви, организацию металлообрабатывающего и лесопильного производств, создание деревообрабатывающего завода. Голодающим из армянских и азербайджанских сел Горийского региона выделяются денежные средства и пособия. В Борчалинском уезде Тифлисской губернии на берегу реки Алгети меценат строит для армянских беженцев, живущих в нищете, 80 домов с удобствами, школу, церковь, широкие улицы и оросительные каналы, раздает им землю, сельхозорудия, семена. Благодарные беженцы называют поселок, в котором обрели нормальную жизнь, именем своего благодетеля – Арамашен.
А в Тифлисе миллионер создает типографию «Эсперанто», в которой на высоком техническом уровне издаются книги и журналы, причем многие из них – бесплатно. Значительная сумма выделяется Тифлисскому училищу слепых, на строительство второй мужской гимназии жертвуются 50.000 рублей, оказывается финансовая помощь Нерсесяновской семинарии, образованной из первой армянской средней школы на Кавказе. А еще Арамянц оплачивает обучение десятков студентов в российских и зарубежных высших учебных заведениях, передает 35 тысяч рублей газете «Новое обозрение», финансирует все раскопки выдающегося кавказоведа Николая Марра, основывает «Армянское этнографическое общество».
Согласитесь, это немало. Но Микаэл Овсепович считает, что, так сказать, по месту жительства он должен и может сделать больше. «В чем еще нуждается Тифлис?» –  спрашивает он в 1902 году у князя Александра Аргутинского-Долгорукого, члена городского правления, занимающегося вопросами народного образования, здравоохранения, благотворительности. И слышит в ответ: «Нужд у города много, но главная – это больница. Михайловская больница содержится на земские средства, а потому обязана обслуживать весь край, естественно, что она не может удовлетворить и десятой части нуждающихся в лечении. У города нет средств для постройки больницы».
Проходят четыре месяца, и Аргутинский-Долгорукий получает от Арамянца письмо: «Имею честь заявить Вашему сиятельству, что я жертвую на постройку городской больницы сто тысяч рублей. При этом я позволю себе выразить желание, чтобы на жертвуемую мною сумму было устроено на городской земле помещение приблизительно на сто кроватей для хирургических и для больных внутренними болезнями или же для душевнобольных, и чтобы помещению этому было присвоено мое имя». После этого в тифлисских городских Управе и Думе закипает работа, больницу хотят создать с расчетом на целый больничный городок в будущем.
В 1904-м меценат передает первые 25 тысяч рублей на строительство больницы и заверяет, что остальные деньги внесет, когда город выделит специальный участок земли. В городской Управе создается комиссия из чиновников, врачей и инженеров, которая выбирает на Авлабаре участок более 10 гектаров на высоком плато. Городские власти тратят 50 тысяч рублей на выравнивание площадки под строительство, обносят его железобетонным забором и разбивают на квадраты. Вокруг забора создается сквер – отличный пример многим нынешним строительным компаниям. Проект заказывается двум всеми уважаемым гражданам: архитектору Павлу Зурабяну и санитарно-врачебному инспектору Герасиму Степанову. Оба, как теперь говорят, «профи» в своих сферах.
Их задача – не только создать архитектурный проект, но и технически оснастить здание. Так что Зурабян отправляется в командировку для ознакомления с лучшими лечебными учреждениями: Морозовской больницей в Москве, венской, берлинской и другими лечебницами. Их и берут за образец при составлении проекта в Тифлисе. А проект этот рассматривается самым тщательным образом в различных инстанциях – санитарно-врачебном совете, технической комиссии врачей, Императорском Кавказском медицинском обществе. Его утверждают, Арамянц вносит еще 65 тысяч рублей, и по строго намеченному плану начинается строительство больничных учреждений. Оно постоянно сопровождается консультациями с лучшими врачами.
Больница спланирована так, что может разделиться на 4 изолированных учреждения, если возникнет эпидемия и часть больных надо будет изолировать. В больничный комплекс, рассчитанный на 120 коек и оснащенный новейшей вентиляционной системой и центральным отоплением, входят хозяйственный корпус, электростанция, кухни, прачечные, прозектура. Закупается новейшее оборудование, больница оснащается по последнему в те дни слову техники, и это обходится в 250 тысяч рублей. В частности, Арамянц привозит из Европы рентгеновское оборудование – одно из первых в Российской империи. Всего же на создание больничного городка затрачивается свыше полумиллиона рублей. Для работы приглашаются лучшие специалисты. И всему медперсоналу Арамянц платит из своего кармана так же, как оплачивает содержание, лечение и оперирование больных.
Первых пациентов здесь принимают в начале 1910 года, а в конце декабря 1909-го мэр города, врач Александр Хатисов произносит речь на торжественной церемонии в честь окончания строительства. Начинается она так: «К кому должно быть обращено первое слово признательности от имени города, от лица бедного населения, как не к Михаилу Осиповичу Арамянцу, своим щедрым пожертвованием положившему первый камень городской больницы. Во всяком деле важно начало, дорог первый толчок, ценна инициатива – и всем этим город обязан М.О. Арамянцу. В этот дом завтра войдет душа, начнет тут биться пульс больничной жизни». С продолжением речи можно ознакомиться в 309-м номере газеты «Тифлисский листок». Заканчивается она как наказ на все времена:
«Пусть, господа, никогда страдания ближнего не послужат для вас источником корысти… Пусть в этом доме слезы отчаяния сменятся радостью жизни, бодростью здоровья. Вы должны все от первого до последнего знать, что честь учреждения держите вы все в своих руках – и врач, делающий операцию, и фельдшерица, дежурящая ночи, и служитель, ухаживающий за тяжело раненными – все вы должны быть носителями одних идей, одних традиций, одной любви!»
Ну, а Микаэл Овсепович начинает осваивать и центр Тифлиса. Все в том же 1910-м он покупает у княжеской семьи Джамбакур-Орбелиани участок на Головинском проспекте. Там – двухэтажное здание 1840 года, с большой историей. В 1866-м здесь разместилась гостиница, достойная книги Гиннесса из-за количества своих переименований. Всего год она существовала как «Лира», затем стала «Америкой», а к началу ХХ века успела побывать и «Номерами Сабадури», и «Бетания», и «Боярскими номерами», и «Боярской гостиницей». Затем, основательно обновившись, получает название «Европейская» и рекламируется как «высший аристократический дом».
В 1905 году при ней открывается первый в городе зимний кинотеатр с модерновым названием «Электрический прожектор», известный прогульщикам школьных занятий в советское время как «Спартак». А при Арамянце он получает странное название АРФАСТО. Это – аббревиатура из первых букв имен его детей: Арам, Флора, Анна, Согомон, Тамара (жена старшего сына) и Ованес. Гостиницу же миллионер создает заново, поручив это знаменитому тифлисскому архитектору Александру Озерову. И в 1914-м здесь открывается фешенебельная гостиница под очередным новым названием – «Палас Отель». С надстроенным третьим этажом, лифтом, центральным отоплением, ванными комнатами в номерах «люкс» и двухэтажным рестораном, сразу ставшим модным.
И еще одна характерная деталь. Над гостиницей поднялись шпили, как на готических замках. Такой замок Арамянц увидел в Швейцарии и так поразился его красоте, что построил в том же стиле особняк в Ахтале. Теперь шпили «под замок» появились и в Тифлисе. Они, как говорится, обедни не портят, и в номере 122 газеты «Кавказское слово» за 1915 год почтенной публике сообщается, что «за выразительность архитектуры» здание удостоено приза «Лучший фасад». Существует «Палас Отель» всего четыре года, после пожара 1918-го от него остается только фасад. А восстановили здание лишь в 1923-24 годах. В советское время в нем было Министерство культуры, сейчас там Университет театра и кино. В бывшем кинотеатре – учебный театр этого вуза.
Все в том же 1910-м, когда больница имени Арамянца принимает пациентов, градоначальник Хатисов одобряет очередную идею миллионера – создать гостиницу, равной которой не будет не только на Кавказе, но и во всей Европе. Покупается земля на углу Головинского проспекта и Барятинской (потом – Джорджиашвили, Г.Чантурия) улицы, сносятся там три дома, и архитектор Озеров, перестраивающий по соседству «Палас Отель», берется за создание еще одной арамянцевской гостиницы. Однако заказчик придирчив, он дважды бракует озеровские проекты и, в конце концов, приглашает известного архитектора Габриэла Тер-Микелова, весьма успешно работающего в Баку и Тифлисе. Но по городу ползут слухи: Арамянц не поладил и со вторым архитектором. И это уже после того, как финансировал его поездку в Европу для изучения архитектуры лучших гостиниц.
Результатом этой поездки стал проект, будто бы отклоненный Арамянцем. Его автор учел неровность местности, встроив в уклоны этажей рестораны, кинотеатр, внутренний дворик и повторил в форме фасада полукруг поворота проспекта. Именно эта округлость здания, якобы и стала камнем преткновения. Говорили, что Арамянц потребовал выровнять ее, дабы избежать лишних затрат, а Тер-Микелов утверждал: тогда гостиница не будет выглядеть роскошной. Говорили, что спор решался в суде, и архитектор выиграл дело. Но мы позволим себе не поверить, что в той среде и при тогдашних взаимоотношениях, два уже не чужих друг другу человека стали судиться по такому поводу. А посудачить, народить слухи на такую тему желающие всегда найдутся.
Как бы то ни было, красавец-отель, оправдывающий свое название «Мажестик» (по-английски – величественный, волшебный), поднялся на углу главного проспекта города вместо невзрачного двухэтажного дома Ротинова. Для отделки поражающего роскошью интерьера из Санкт-Петербурга приглашены художники-декораторы известной мастерской «Тарусин и Прусецкий», вместе с ними работают и лучшие тифлисские мастера фирмы Антона Новака. Детали фасада изготовлены под руководством представителя знаменитой династии мастеров обработки камня Лаврентия Агладзе. В гостинице – лучшее оборудование того времени, услуги способны удовлетворить запросы самых требовательных клиентов. Неслучайно в Париже «Мажестик» удостаивается Гран-При и Золотой медали как лучшая европейская гостиница, построенная в 1915 году.
Увы, из-за Первой мировой войны вся эта роскошь достается, в основном, совсем не тем, кому предназначалась. В июне 1916 года здесь размещается военный лазарет, с 1918-го располагаются Германский торговый банк, высшие чины британской армии, находившиеся в Грузии, комитет партии «Дашнакцутюн», редакции газет, Армянский национальный совет… После 1921 года почти все тифлисские гостиницы закрываются, как ненужные пролетарскому государству, «Мажестик» становится «Дворцом рабочих», в нем поселяются профсоюзы Грузии. А кинотеатр в подвале цокольного этажа называется не иначе, как «Роза Люксембург».
Лишь во второй половине 1930-х в реставрированном здании вновь размещается гостиница, вскоре названная «Тбилиси». Для восстановительных работ приглашается… все тот же Тер-Микелов. Уже в званиях  члена-корреспондента Академии архитектуры СССР, заслуженного деятеля искусств Грузинской ССР и профессора Тбилисской академии художеств. После этого с «Тбилиси» связаны и громкие имена обитателей, и примечательные моменты жизни грузинской столицы.
Здесь останавливались гостившие в СССР американцы – писатель Джон Стейнбек и хореограф Джордж Баланчин, французский философ Жан-Поль Сартр, британцы – политик и разведчик Фицрой Маклин, ставший прообразом Джеймса Бонда, и премьер-министр Маргарет Тэчер. С началом Второй мировой войны здесь жили политэмигранты, которые вели радиопропаганду на Италию, Югославию, Венгрию, Грецию, Румынию, Болгарию, и генсек Коммунистической партии Испании Хосе Диас. Но, если остальные жильцы благополучно выехали из гостиницы, то Диас, о многом споривший с Кремлем, из нее… выпал. С четвертого этажа. Освободив тем самым место для Долорес Ибаррури, любимицы Сталина.
В 1970-е годы ресторан гостиницы стал тем самым местом, где в последний раз работала официанткой знаменитая Джуна Давиташвили перед тем, как окончательно податься в экстрасенсы. А хинкальная в подвале, куда заходили с улицы Джорджиашвили, именовалась в народе «дамской»  только здесь, в отличие от остальных подобных заведений представительницы прекрасного пола могли появляться без сопровождения мужчин, не боясь косых взглядов и нескромных предложений.
В тбилисской войне 1991-1992 годов гостиница оказалась в эпицентре боев и сильно пострадала. Через три года ее начинают реконструировать и делают это целых семь лет. А в 2002-м в здании открывается отель «Тбилиси Марриотт», поддерживающий славу сервиса «Мажестика» уже на современном уровне. Подтверждение этому хотя бы то, что здесь в 2005-м останавливался единственный президент США, посетивший Грузию за всю ее историю – Джордж Буш-младший.
Но вернемся к Арамянцу, которому в начале прошлого века завидуют очень и очень многие: хороший доход от ренты, уважение в обществе, возможность исполнить любой свой замысел, красавица жена, пятеро прекрасных детей. Но на деле семейная жизнь далека от благополучия. Сына Согомона похищают и приходится платить огромный выкуп. Другой сын – Ованес смертельно заболевает, и лучшие врачи оказываются бессильны. Ну, а жена Ехизабет, как бы это сказать поприличней… оказывается излишне любвеобильной, причем вне семьи. И доказывает это еще в Баку.
Она допоздна «гуляет» в увеселительных заведениях, устраивает пьяные дебоши, меняет любовников. Муж урезает ей сумму на расходы – она ворует у него деньги, он запирает секретер – она несет в ломбард фамильные украшения. В ее измены Арамянц отказывается верить, мол, это слухи, распространяемые недругами. Но всему Баку известна ее связь с кандидатом в губернаторы Варламовым. Брат Микаэла, взбешенный бесстыдством невестки, стреляет в нее, промахивается и попадает в психушку.
Есть у Ехизабет любовник и в Тифлисе – некий Жорж, Геворг Шаламян, и письма, написанные ему, попадают в руки Арамянца. Текст уже не вызывает сомнений: «Голос твой постоянно звучит у меня в ушах. Никогда не забуду тех сладких дней, которые я провела с тобой. Прости, что и на этот раз не прислала своей фотографической карточки, пришлю после, когда уедет муж. Надо устроить так, чтобы я переселилась в Тифлис. Я буду любить тебя до гроба»… «Летом мы с семьей должны поехать в Боржоми, я сделаю так, чтобы на две недели остановиться в Тифлисе и оказаться в твоих объятиях. Целую тебя тысячу раз». Вот тогда-то униженный Арамянц продает в Баку свою долю в бизнесе и уезжает в Тифлис. Бракоразводный процесс длится аж восемь лет.
Нет, не везет Микаэлу с любимыми женщинами. Вскоре после развода он сближается с красавицей Евгенией Шхиянц и представляет ее всем как вторую жену. Покупает участок земли у князей Бебутовых и строит для нее трехэтажный особняк на Ольгинской (ныне – Костава, 12) улице, на крыше которого поднимаются столь любимые им шпили замка. Во дворе дома устанавливается заказанная у парижского литейщика А. Рудье бронзовая статуя «Олени». В 1935-м она перекочевала на строящуюся Комсомольскую (Сололакскую) аллею, стала одним из символов Тбилиси и под ней росли поколения сололакских детишек. В лихих 1990-х она исчезает навсегда… Ну, а Евгения сбегает от Микаэла с его врачом, появляется спустя годы, истощенная неизлечимой болезнью, и умирает на руках простившего ее Арамянца.
На улице Костава, 23 сохранился еще один дом миллионера – доходный, построенный все тем же Озеровым, напротив особняка Евгении. Именно в его дворе был знаменитый Верийский базар. Большевики дом отбирают и заселяют «ответственными товарищами». Впрочем, у Микаэла Овсеповича «власть трудящихся» отбирает все имущество. Он убеждает сыновей уехать во Францию, а сам остается в любимом Тифлисе, но прожить под советской властью может лишь 22 месяца. Умирает он в полной нищете, в подвале, оставшемся у его дочери Флоры в некогда подаренном ей доме.
У этой женщины была замечательная юность. Она училась в Зальцбургской художественной академии Леопольдса Крона, владела двенадцатью языками, занималась творчеством. И, как гласит городская молва, влюбилась в Федора Шаляпина, от которого остался портрет с надписью: «Дорогая Флора, я покидаю Тбилиси, но оставляю здесь свое большое сердце для тебя». В страшное время она до конца рядом с любимым отцом.  И вот, в 1922 году в N156 газеты «Заря Востока» появляется последняя публикация о меценате: «В ночь с 18 на 19 декабря скончался МИХАИЛ ОСИПОВИЧ АРАМЯНЦ, о чем извещают дочь его Флора Михайловна Корганова с мужем и детьми. Вынос тела из квартиры покойного (Сергиевская 6, вход с Сололакского переулка) сегодня 21 декабря, в 10 час. утра в Могнинскую церковь, погребение на Ходживанкском кладбище».
…Больницы Первая городская и Amtel hospital, медицинские центры Давида  Метревели, «Мзера» и Oxford Medical, Национальный центр урологии имени Манагадзе,  Научно-практический центр клинической патологии имени Джорбенадзе, клиники Патриархии Грузии, «Гули», имени Бориса Ципурия, Enmedic, две церкви… Это лишь часть того, что находится сейчас на территории построенной Микаэлом Овсеповичем лечебницы. А вместе с аптеками и лабораториями здесь около тридцати зданий, служащих медицине. В отличие от больницы Арамянца бесплатных среди них нет.



Владимир ГОЛОВИН

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 23
Пятница, 26. Февраля 2021