click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Гнев всегда имеет причину. Как правило, она ложная. Аристотель
Память

ВСПОМИНАЯ ЛЬВА АННИНСКОГО

https://i.imgur.com/9Xn6Ly2.jpg

С комком в горле пишу эти строки: непонятно, почему известие о смерти 85-летнего человека может потрясти. Или где-то, в глубине души, тех, кого мы любим – считаем бессмертными и, невзирая на годы, не воспринимаем их стариками. В моем восприятии время никак не меняло экспансивного Льва Александровича. А время это исчисляется половиной столетия.
Наша «литературная дружба» началась на заре 70-х годов прошлого века на семинарах, посвященных новейшим тенденциям и произведениям грузинской литературы, которую Лев Александрович пристрастно изучал и неустанно пропагандировал. Сама атмосфера этих семинаров, проводившихся на нашем черноморском побережье отличалась редким сочетанием  интеллектуальной насыщенности и какой-то юношеской легкости общения. Не буду здесь перечислять известнейшие имена хозяев и гостей семинара, но как не вспомнить эмоциональные спичи Льва Аннинского, задающие тон всей дискуссии.
На литературных форумах (уже в Москве) я не раз с восторгом слушал, как Лев Александрович уговаривал того или иного редактора/издателя, прочитать понравившийся ему перевод, утверждая, что на эту вещь откликнутся далеко за пределами наших границ и они не имеют право воспрепятствовать будущему триумфу этого шедевра. Навсегда запомнилось и то, как он торжествовал, когда его провиденциальные «заклинания» сбывались! Мы часами говорили о литературе, иногда спорили (наш заочный и, увы – последний, спор по поводу романа Отара Чиладзе «Годори» был опубликован в «Дружбе народов» два года тому назад).
Я редко встречал человека, для которого жизнь начиналась и заканчивалась бы литературой. Это качество обуславливало и его совершенно специфический пафос, его романтизм, но и ярость его эскапад. В любом случае – он был неповторим и счастье общения с ним я (так же, конечно, как и многие его близкие и далекие друзья) отношу к самым счастливым дням свой жизни. 6 ноября этого года русская критика потеряла своего патриарха, а грузинская литература – преданного и незабвенного друга.

Заза Абзианидзе

 
ГИЯ КАНЧЕЛИ

https://i.imgur.com/sZ79xuv.jpg

Михаил  Швыдкой
Специальный представитель президента РФ по международному культурному сотрудничеству

Родным и близким
Гии Канчели

Дорогие друзья,
С чувством глубокой горечи узнал о кончине достойного сына грузинского народа, выдающегося композитора Гии Канчели.
Всю свою жизнь он посвятил музыкальному искусству в самом широком смысле. Ему поразительным образом удавалось сочетать любовь как к классической, так и народной музыке, полюбившейся отечественному и иностранному слушателю. Его мелодии трогали струны души сотен тысяч людей по всему миру.
Талантливый композитор, своим мастерством он вписал свое доброе имя в Пантеон достойнейших деятелей культуры.
Невозможно представить себе, что Гии больше нет с нами. Он привносил в нашу жизнь очень важные смыслы, которые ушли вместе с ним.
Его уход – невосполнимая потеря для всех нас.


***

Коллектив БДТ имени Г. А. Товстоногова выражает соболезнования по случаю смерти выдающегося композитора, народного артиста СССР, лауреата Государственной премии СССР Гии Александровича Канчели.
Это невосполнимая потеря для всех нас. Гия Канчели написал музыку к спектаклям БДТ «Ханума» и «Мачеха Саманишвили» в постановке Георгия Товстоногова, «Борис Годунов», «Дом, где разбиваются сердца» и «Дон Карлос, инфант испанский» в постановке Темура Чхеидзе.
Соболезнуем родным и близким Гии Александровича и всем, кому посчастливилось знать его и работать с ним.
Скорбим вместе с вами.


***

НЕ СТАЛО ГИИ КАНЧЕЛИ

В Тбилиси на 85-м году жизни скончался великий композитор, замечательный пианист и педагог, народный артист СССР и Грузии, лауреат Государственной премии СССР и многих других престижных наград, почетный гражданин Тбилиси Гия Канчели. Классикой стали десятки его сочинений для оркестра, произведения камерной и сольной инструментальной, вокальной и хоровой музыки. У миллионов людей на слуху его музыка к спектаклям Роберта Стуруа и Георгия Товстоногова и более чем к 60 кинофильмам, в том числе таким, как «Не горюй», «Мимино», «Кин-дза-дза», «Паспорт», «Слезы капали», «Необыкновенная выставка», «Чудаки», «Голубые горы», знаменитые грузинские короткометражные художественные фильмы 1970-х годов.
Тбилисский государственный академический русский драматический театр имени А.С. Грибоедова гордится тем, что на его сцене прозвучала первая театральная работа Гии Александровича – к спектаклю «Человек со звезды». Это было в сезоне 1963-64 годов, когда композитор еще только оканчивал Тбилисскую консерваторию.
В письме соболезнования, подписанном директором Грибоедовского театра Николаем Свентицким и художественным руководителем грибоедовцев Автандилом Варсимашвили, говорится:
«Наши боль и скорбь – безмерны. Ушел великий композитор, сокровище грузинской нации, гордость нашего Отечества, наш старший товарищ. Мы никогда не забудем его доброго отношения к Театру Грибоедова, к спектаклю «Ханума», в котором звучала его музыка, теплые слова, которыми он всегда поздравлял наш театр в дни праздников и юбилеев – для нас это всегда было не только большой радостью, но и честью. Нам нечем себя утешить – утрата слишком велика. Выражаем наши искренние соболезнования семье Гии Александровича, его близким. Вечная светлая память непревзойденному Маэстро!»


***

ГИЯ

Умер композитор Гия Канчели. Автор музыки к народным фильмам Георгия Данелии. Вспоминает Юрий Рост:

– Скажи, Николаич, – спрашиваю Георгия Николаевича Данелию, – если я напишу про Гию Канчели, что он гений, это как?
– Просто гений?
– Просто.
– Обидится.
– А талантливый гений?
Данелия смотрит в окно на Чистые пруды, насвистывает мелодию Канчели из своего фильма «Слезы капали» и с прямой спиной (которую нынче мало кто носит) ходит по комнате. Думает.
Понимая серьезность вопроса, сижу тихо и волнуюсь.
– Так можно.
Уф!
Теперь спрашиваю Гию Канчели, который писал музыку к фильмам «Не горюй!», «Мимино», «Кин-дза-дза!», «Паспорт»:
– Как вы работали с Данелией, он ведь очень музыкальный?
– Я сажусь к инструменту, показываю. Он молчит. Еще показываю, держу аккорд. Тут из-за спины он протягивает руку и нажимает клавишу между моих пальцев.
– Так не лучше?
– Так не может быть, – говорю.
Опять играю. Он снова нажимает ту же клавишу.
– Подумай!
Прихожу домой, проигрываю тему. Черт, он ведь прав.
Канчели смотрит в окно. Там не видно ни Чистых прудов, ни Куры, что в его родном городе Тбилиси, где он писал музыку для театра Роберта Стуруа и оркестра Джано Кахидзе, там тихая улочка бельгийского города Антверпен, по которой на велосипедах под дождем, натянув на черные широкополые шляпы полиэтиленовые пакеты, едут по своим бриллиантовым делам чрезвычайно декоративные ортодоксальные евреи.
Он поселился здесь на время, заключив контракты на написание сочинений для крупнейших симфонических оркестров Старого Света. И они играют его, собирая аншлаги. Восторженные слушатели, блестящая критика, эпитеты, до которых мы с Данелией и не додумались бы. И исполнители самого первого мирового ряда. Назову лишь тех, кто вам наверняка знаком: Мстислав Ростропович – виолончель (теперь – увы), Юрий Башмет – альт, Гидон Кремер – скрипка, лучшие ансамбли Германии, Голландии, Бельгии, Дании, Англии… Посмотрите на карту Европы, там перечислены все страны, где играют Канчели.
В крохотном кабинетике композитора мы слушаем последние записи.
– Нравится?
– Нравится, – честно говорю я, не обладающий достаточным количеством слов, чтобы описать музыкальные впечатления от сочинений Гии Канчели.
Он закуривает сигарету и недоверчиво смотрит на меня.
Я тянусь к инструменту с вытянутым пальцем.
– Так не лучше?
Он мягко отодвигает мою руку и говорит:
– Ты бы у Данелии чему хорошему научился. Хотя чему?
А я думаю: напишу просто – гений. Пусть обижается.

«Новая газета», 02.10.2019

 
ПРОЩАНИЕ

https://i.imgur.com/tHwQXi3.jpg

Ушел из жизни удивительный человек – режиссер, педагог заслуженный деятель искусств Грузии Теймураз Абашидзе. Будто только вчера мы живо обсуждали с ним театральные новости, последние премьеры. Общение с режиссером приносило много радости собеседнику. Энциклопедические знания, недюжинный интеллект, парадоксальный склад ума и богатый жизненный и творческий опыт делали встречи с Теймуразом Абашидзе незабываемыми. И сегодня всем остро не хватает его внимательных глаз, глубоких суждений... да и просто – обаяния, тепла этого незаурядного человека, масштабной личности, художника, принадлежащего к замечательной плеяде грузинской режиссуры.
На заре юности Теймураз собирался стать пианистом. Но в последний момент поменял ориентир и нацелился на театральный институт.
«Я прожил хорошую, творческую, насыщенную жизнь, – вспоминал режиссер. – Уже в институте я был на хорошем счету. Первый спектакль, который я поставил, – «Журавлиные перья» по пьесе японского драматурга. Главные роли в нем сыграли замечательные актеры Белла Мирианашвили и Нугзар Андгуладзе. Музыку к постановке написали мои друзья из консерватории. Спектакль шел в сопровождении оркестра. В нем играли музыканты, которые в будущем стали очень известными: Ирина Яшвили, Тамаз Батиашвили, Эдик Санадзе и другие. Второй спектакль, который я поставил будучи студентом, – «Каменный гость» Пушкина. А диплом защищал в Батуми, после чего меня оставили работать в батумском театре.
В институте у меня была очень хорошая группа. Я учился вместе с Робертом Стуруа, Медеей Кучухидзе, Тамазом Гомелаури, Гурамом Жвания… Сначала нашей группой руководил выдающийся режиссер, человек энциклопедических знаний Василий Кушиташвили. Он был с нами всего один семестр, но очень многому научил нас с точки зрения чистой театральности. Потом пришел Михаил Иванович Туманишвили и преподавал нам до самого конца. Я считаю его своим главным учителем».
За свою долгую творческую жизнь Теймураз Абашидзе поставил 202 спектакля! Возглавлял Батумский драматический театр, Тбилисский ТЮЗ, Театр музыкальной комедии имени В. Абашидзе. Работал с замечательными композиторами Сулханом Цинцадзе, Отаром Тактакишвили, Гоги Цабадзе, Нодаром Габуния, Важа Азарашвили, Гией Канчели. В течение нескольких лет ставил в опере, театре имени Котэ Марджанишвили, театре миниатюр. А потом его пригласили в Египет, в Академию искусств Каира, и там Абашидзе проработал долго – двенадцать лет. Поставил там оперу Стравинского «Мавра», а главное – осуществил уникальную постановку «Синухео» – самого древнего литературного произведения в истории человечества.
Кроме режиссуры, Темур Абашидзе плодотворно занимался педагогикой, а также много писал. Выпустил «Историю оперетты и мюзикла», книги «Некоторые соображения о воспитании актера музыкального театра», «Мои университеты».
Он был счастлив и в личной жизни – долгие годы рядом с ним были любимая женщина, замечательная актриса Инга Садкова и сын Гога. Темур Абашидзе пережил свою супругу всего на пять месяцев... Не выдержало сердце.

 
ГОРОД

https://lh3.googleusercontent.com/cJmBubG2DDa1D09vKtpnghCxNXq-JPwIqsnfT6JOsernuN7FjOncK-rkYmzUWb3MI8_5qPZ59OT0rCcQisEb76lmIQWZnTQf0Zj9eS73GnvfthW3en-MITYuHbdJfW6VfMXCEpPVhdgJo7DtGouqLM1bN2kuEHAZrfxGnIjmJpvCXVw0YfEa5HrARhtqeFzosrzdpmrLDEQLp2720da0nB84ymihwhqjFacVCIR2UbASIbJKP2x2AfxmLr7EqTZwafiSxYfqVMLZYJSE-0Svz_s8G2wQX2GCfyHKZuXZClhWohmxsx2loYEdlRTXAQj4p6nru4Jgw81FohwkW2ya6gzYQNhX1wtWljyn5b6QFNs13OXEW48qFSIdR89_bwh9SNiAy-6f1mhlDD6Ed_QtqnCDUG9mBy2w0L6WEmQ2JttqCAqk1vOMmwmrdI9nHnC9CcWNo9MU_H38eFIgN3fc6rwFGyL6HuilD6K_jXQHeolyiYOswYakT-klx1jvtco1F53IPUp9niBJvt_CaV0vyOIRnpWvVBRpGVTPaSJQxzNEZOW-J5xuB99DEyT2RQyg6r7FPK_vmmV9-NtN9HVHykkheBWsAU1LzncjAztyHpZFRxUr-VopiiMF9SkZM9iNNUbf5Yhds1dtXmS3Dy5ocH7wi4fOVkY=s125-no

Из книги «Путешествие из России. Империя в четырех измерениях. Третье измерение»

Ушел из жизни Андрей Битов – крупнейший русский писатель, мастер интеллектуальной прозы, лауреат Государственной и Пушкинской премий, президент российского Пен-центра. Писатель много раз бывал в Грузии, которую искренне называл «территорией любви». Его «Грузинский альбом» – дань этой любви.

Вот – город! Он большой и маленький.
В этом едва ли не главная его прелесть. С одной стороны, все у него есть, что у города-спрута: и миллион жителей, и метрополитен, и трафик, и индустриальная окраина, и климат, как ни странно, для такой обетованной страны не самый лучший, с некоторой воздушной злокачественностью; с другой – ничего этого нет. Вы сворачиваете…
И за углом этот город напоминает дерево, гнездо, улей, виноградник, этажерку, стену, увитую плющом. Он напоминает один разросшийся этажами, флигельками, надстройками и галереями дом, как каждый его дом – по-своему город. Каждая веточка его не окончена в том же смысле, как и живая ветвь, которая имеет почку, которая – растет. Вы не можете быть уверены, что в доме этом не прибавится еще балкончик, или еще лесенка, или еще чердак у чердака: то ли вы вчера его не заметили, то ли его надстроят завтра. И если вы кликнули со двора приятеля, и он вам ответил «Иду!», то еще три раза он исчезнет и мелькнет, оказываясь то слева, то справа, то на лесенке, то еще на каком балкончике, прежде чем ему удастся спуститься вниз, стать перед вами и пожать вашу руку, скорее всего подозревая, что вам от него ничего не надо. А если два литра белого вина заменят вам ночное зрение, то как же вы заблудитесь на этих ветвях, понимая, что вам надо было подниматься не по той лесенке, а по обвивающей ее, как лоза, но в другое окно приводящей. Ах, пардон, калбатоно, я не к вам. Пардон, пардон, вы мне снитесь: эти лесенки не обрываются, запутывая ваши марши, – они просто ведут не к вам.
Вот, как бы из-под дома, пробивая асфальт, раздвигая камни, за высокой и узкой решеткой возрос сад на площади в один человеческий след… потянулся вверх своим могучим, не способным устоять стволом; дотянулся до карниза, уцепился, пошел в стороны; затянул стену, затянул окна, балкончик затянул; усики его повторили завитки балконной решетки; он увил балкон, женщину, вышедшую на балкон полить свой цветок, обвил носик наклоненного в ее руке чайника; удержал в своих изгибах и поворотах время, как в сетях, – оно запуталось, остановилось, застряло; и девятнадцатый век, и дома в нем, и люди в домах, комнаты впотьмах, и те, кто там тихо бродит в прохладе и не высовывается… И уже не виноград разросся по стене дома, не виноград цепляется за эти обреченные стены, а стены повисли на мощном его вырождении и держатся лишь тем, что когда-то его поддержали, памятью тех, кто в них жил когда-то, содержа в хрупкой своей скорлупе образ той любви, что называется родиной.
Вода пролилась за цветочек, водопадиком, тоненькой струйкой, пересекла улицу – из-за угла вышли три беспечных господина: один высокий, с узкой головой, в усах и кепочке; другой – в ватнике, похожий на Пушкина; третий – грач в пиджаке… – нисколько не удивились на то, что я не такой, как они, прошли сквозь меня; их неровная, чуть веселая песня еще долго спускалась, петляя, вниз и казалась уже совсем иссякнувшей, как вдруг, благодаря новому повороту улицы, опять меня достигала.
Окликнуть их разве, остановить? Потому что если они еще пройдут с полкилометра, то вдруг вывалятся на асфальтированную улицу с лампами дневного света, ослепнут, попадут под троллейбус, мало ли что…
А может, сами свернут вовремя, сам собою подойдет им под ноги своими коварными ступеньками духан, вдохнет в себя и снова не выдохнет. Потому что откуда же появились вот сейчас мне навстречу, откуда же выползли на свет, как не из вчерашнего дня, проспав свой век? Положительно, они не дойдут до улицы имени великого поэта, не будут они долго торговаться и выбирать и удовольствуются тем, что предоставит им в двух шагах случай.
Вы всегда успеете свернуть ровно накануне такого впечатления, которое уже могло и подавить вас своей убедительностью или последовательностью. Вряд ли еще где-нибудь можно найти такие уютные переходы для обветшалой или изношенной психики, как в этом городе. В нем вы не сойдете с ума, в него поместится и ваше сумасшествие. В этом городе еще сохранилось место для городского сумасшедшего, всеобщего любимца и баловня.
Этот огромный город бесконечно сбудется для вас. Он будет сбываться, как пожелание, как сон, – за каждым поворотцем. Вы всегда окажетесь в пространстве малом и уютном, чтобы обернуться и увидеть даль и гору. И этот постоянный выход в новое, чуть в то же время прежнее, пространство успокоит, утешит, умиротворит.
Город повиснет на левом отвесном берегу мыльной широкой реки действительно как гнездо: балки и балкончики будут торчать за край, как прутики гнезда. Он плавно и вечно поползет вверх по правому пологому берегу, обвивая ближние склоны, как виноград, и какие-то листья будут крупнеть, темнеть, грубеть, какие-то желтеть, краснеть, какие-то свеже зеленеть, и весь этот коврик будет – город. А сверху он предстанет как этажерка, как один разросшийся спичечный коробок: полочки, терраски, лесенки, галерейки будто соединят дом с домом, – все это скрепит то ли общее дерево, которое, растя в одном дворе, нависает над другим, то ли общий виноград, перекинувшийся с балкона одного дома на балкон другого… Все разрослось, запуталось, срослось – все это живо.
Вы бредете по нему, ничего не предполагая, как в лесу. Однообразие и постоянное изменение, неоткровенность закона – дерево. И это неутомительное однообразие, незаметное разнообразие – этот живой ритм – город начинает совпадать с вашим дыханием, пульсом, шепотком крови. Но даже если сумеете что-нибудь еще пожелать от жизни (как от избытка любви можно хотеть любви еще и внутри взаимности), то и блажь может сбыться в этом городе, тут же, за поворотом…
Мы свернули с улочки, на которую нам как бы не удалось попасть… Как пояснить?.. Мой приятель хотел мне показать живопись одного художника, и я стоял, рассматривая домик за решеткой, садик, заросший какими-то лопухами, с сухой неровной чашкой недействующего фонтана, погруженной в траву… Я так стоял и переминался, пока мой друг пропадал внутри, договариваясь о визите. Но вот он вышел наконец, сокрушаясь: вдова художника оказалась больна и не могла нас принять. Подобного рода неудачи вдохновляют меня – мы свернули с улочки, на которой не побывали, и попали на еще более удивительную и небывалую. Она уходила из-под ног влево и вверх как взмах, именно как жестом руки наведенная. Булыжник, травка между камнями, домик с лесенкой посередине на второй этаж; человек, несущий связку веников… – все здесь было устроено, как в чистой душе праведный отдых… Вот только доска с названием улицы показалась мне как бы лишней. Такая, с современным вкусом, литая доска с пояснительным текстом. Буквы были хотя и грузинские, но даты – мои. «Вот только эта доска и лишняя, – сказал я приятелю восхищенно, – сними ее – и времени не прошло». И тут же вышел мрачный и небритый человек, оставив толстую жену в окне, с выражением на лице как после крика, примерился и, содрав доску гвоздодером, скрылся в доме с нею под мышкой. Жена что-то кричала нам в спину. Приятель мой смеялся: «Вот видишь…» – «Неужели?!» – сказал я. «Ей надоело, что все в ее окна заглядывают…», – ответил он.
Такой город. Таким он вырос, таким он был до сих пор. Все ли в нем благополучно насчет коммунальных удобств? Достаточно ли теплых туалетов и горячей воды? Безопасен ли он в противопожарном, так сказать, отношении? Нет, нет, тыщу раз нет. Его необходимо снести весь до основанья, а затем… Другого выхода из него нет.
Если вы хотите и сейчас видеть город таким, каким он был всегда, то теперь это возможно только из трех точек…
Хорошо поселиться в центральной высотной гостинице, которую слишком видно отовсюду, – зато с ее высокого этажа замечательно ее не видно: город разбрелся вокруг гостиницы, как коза по лужку – на длину веревки. Отовсюду вы увидите этот кол, лишь только выйдете из гостиницы и обернетесь.
Так же хорошо смотреть на город сверху, поднявшись на гору, где стоит дюралевая тевтонская мать с мечом. Вы увидите этот дивный, просыпавшийся из-под вас город в синеватом табачном дымке. Отсюда, столь уж сверху, даже высотная гостиница не покажется такой уж большой. От переизбытка чувств вы задерете голову и увидите над собой клепаные ноздри алюминиевой женщины; как раз над нею прочертит небо Ту-104, ее брат, равный ей по росту.
Хорошо было бы проверить и еще одну точку, хоть сам я этого не успел. Надо перейти на левый высокий берег, подняться на утес к монастырю, повисшему над рекой, встать возле недавно воздвигнутой под ним лошади, на которой, с мечом же, простирает руку очередной, еще более древний, чем прежде, основатель города, и глянуть вниз на место, где наконец-то снесли злокачественные трущобы, где будут сквер и пионерский бассейн. Это будет вид на город, в котором поместится все, кроме лошади, – я такого не видел.
Я бродил там, внизу, по снесенному курятнику, по свалке кирпича, тряпья и консервных банок, отшвыривая носком своего ботинка другой стоптанный ботинок, бродил, как выразились бы археологи, по современному культурному слою и слушал рассказ о том, какие тут еще недавно уживались языки, ремесла и народы, в этом местном вавилончике. Какой здесь был небывалый и ни с чем не сравнимый водоворотец языка – филологический цветок, клубок наречий, неповторимый, невосстановимый. Диалект жив, пока на нем говорят. На нем говорят, пока есть с кем, пока – вместе. Теперь этого языка уже нет, он расселен с удобствами. Странно было представлять себе это: сносимый бульдозерами пласт человеческой речи, соскобленный языковой слой. Я не поднимался на уровень лошади, зато ее я хорошо видел: спотыкаясь на этой свалке, где город будет и саду цвесть, оглядываясь, я все видел занесенным над собой ее победное копыто. Эта кобыла уникальна по архитектурному тщеславию: для того чтобы она соседствовала с украшением, господствовавшим веками над городом, потребовалось «подровнять» (подорвать) утес, на котором стоял монастырь, потому что места для лошади на отвесной линии не было. Но тот, кто, столь на зависть скульптору, выбрал именно это место, видел именно эту линию утеса и из нее вырастил вверх свое сооружение, как прививают культурную ветвь к дичку. И она прижилась. Вот этой-то суммарной линии монастыря и утеса вы больше никогда не увидите: там стоит лошадь, причем стоит нарочито на луче взгляда, так, что всегда постарается заслонить храм своим тяжким крупом от вашего взгляда снизу вверх.
В эту цельную глыбу города, в это живое тело вогнано три точных клина, как в старинной рабьей каменоломне. Трещины эти ширятся по ночам. Скоро уже, скоро город развалится на три части, треснет на дольки, а каждую дольку уже нетрудно будет быстро раздробить мелкими клинышками.
Все это благоразумно и целесообразно, хотя иногда и, как кобыла, неэкономно. Но что-то неразумно ноет в душе: дайте дожить! Живое же… – пусть живет. Скоро, скоро умрет само.
Есть в этом городе, есть и в людях вот что: он живет, а не выживает, они как бы не упорны. Выжить можно лишь в новом качестве, а прежнее качество – это ваша душа, а другой у вас нет. Верность обрекается на умирание, измена – на жизнь. И раз люди иначе жить не могут – они исчезнут, они не выстоят внутри поменявшихся значений, ибо не захотят их поменять. Может показаться: по лености, по нежизнестойкости. Но какая же это стойкость: вымереть таким, каким ты рожден! Они кичатся перед соседями, трагически распыленными по миру, но всюду выживающими, что у них нет эмиграции, что они нигде больше жить не могут. Они нигде жить не могут, но и здесь их становится все меньше. Ибо то, что не захочет себе изменить, вымрет. Поголубеет кровь, и не свернется, и вытечет по капле из легких царапинок, почти случайно нанесенных…
Кто мне объяснит, куда подевались все этажерки? Какому объяснению я поверю?.. Если даже от блокады у нас в доме уцелела бамбуковая этажерка, по-видимому, потому, что всем было очевидно, что тепла она даст, вспыхнув и тут же прогорев, не больше, чем спичка… если она даже блокаду пережила, то куда потом подевался ее бесплотный желтый скелетик, оставив во мне на всю жизнь свое поскрипывание и шаткость, когда я вытирал с нее порученную мне пыль?.. Кому однажды надоело эту пыль вытирать, кто не вытерпел, что на нее нечего положить, и что же все-таки клали на этажерки в то, этажерочное время? И если никого не удивляла необходимость вытирать с нее пыль в течение десятков лет, то на какое утро вдруг это стало так раздражать? В какой миг мы сообразили, что если бы ее всю жизнь не вытирать, да перемножить время вытирания на число тряпок, то получится сервант? Куда мы так заспешили, что стали, чертыхаясь на бегу, зацеплять карманами за ее нелепые полочки и палочки? Когда будильники наши нервно затикали, отменив мерный ход почти неподвижного маятника, не торопившего стрелки? Когда я заменил визиты на письма, письма на открытки, открытки на телефонные звонки, а телефон отключил? И почему сейчас я с умилением вспоминаю эту глупую этажерку, когда даже мне очевидно, что этажерка на самом деле необычайно неудобная, нелепая, никчемная вещь, не только утратившая, но и не имевшая назначения?.. Что за слезы на свалке?! Не унывай, не стоит.
Так мне скажут…
Выживет – живое, слабое – отомрет. Что за странная страсть к обреченному? Будто если что-нибудь хорошо, то обречено, а все, что обречено, – хорошо. Это не так. Не стоит. Нечего.
А – жаль.
Здесь можно жить, здесь живете не вы. Здесь приживется даже злой, угрюмо, никому не делая зла. Здесь – оседают.
…Как будто вы уже жили однажды… Такое мирное и любовное узнавание во всем, словно вам еще раз и ненадолго разрешили посетить… И вы пришли на службу, на которой служили когда-то, переложили официальную бумажку с места на место, сдули пыль со стола, подозвали кого-нибудь к телефону: «Одну минуточку…» День прошел. Домой… Встретили приятеля старого, он вас вспомнил, обнял, трепетно похлопал по крылу, вам по пути… выпили стаканчик-другой, еще кое-кем из друзей обросли, еще куда-то пошли, где именно всех вас вместе «очень ждали»… а вдруг рассыпались куда-то друзья, осыпались, как листья, и вы один – по вздымающейся улочке, по искрящимся камням, по которым уже не цокают копыта и фаэтон не катит навстречу – последняя искра остыла единственной звездой. Ветер повеет то теплом из застоявшегося переулка, то свежестью холмов. Еще за угол – и ваш дом… В руках у вас огромный бумажный кулек, как букет роз, в нем пряники, и макароны, и два граната сверху, – нельзя пустым прийти в дом… но кто же знал, что вы домой вернетесь: ни сеточки, ни кошелочки, ни той авоськи, которые расходятся отсюда по всей необъятной стране, у вас опять не оказалось. Неудобно как-то мужчине – с кошелкой… Ступеньки на вашей лесенке какие-то громкие, дырявые… Да не лай ты, господи! Совсем старый дурак стал, не узнаёшь, родной… я же домой пришел… Одно и светится окно – твое… Жена теребит свою старушечью косу… Посмотрит с нежным неудовольствием – то ли ты уже десять лет дома не был, то ли опять, как вчера, домой не вернулся… Господи, эта женщина – женщина и есть: она так полагает, что ты ее муж, не надо ее расстраивать, она хорошая, наверное, женщина, думает, что она твоя жена, так считает, пусть считает… она думает, что ты живой… ну, глупая, конечно… зачем ужинать? Тебе ничего не надо, там, откуда ты вернулся, ничего не едят, уже покушал, спасибо… а теперь, обняв тюфяк, будто на крышу идешь спать, на звезду будто хочешь посмотреть, тихо-тихо уходи потихоньку навсегда, пока жена посапывает, и дочь посапывает, и сын выкрутил лампочку под одеялом… тихо-тихо, опрокидывая тазы и фикусы и путаясь в зарослях белья, через балкончик, по пожарной лестнице, туда, на чердак, где коричневый лук висит в коричневом окошке, отменяя живопись… уходишь вверх навсегда, пока не придется тебе завтра тащить сюда же неведомо откуда образовавшийся некрасивый, рассыпающийся кулек, прижимая его к растущему, однако, животу…
Вы уходите навсегда, вы всегда возвращаетесь.
Вы сворачиваете. Ах, девятнадцатый век был еще так недавно! В нем можно было случайно застрять и осесть. То есть я хотел сказать, что в этом городе хочется осесть. Но тут же вы понимаете, что это невозможно. Потому что не девятнадцатый век. То есть город – это так, да не про вас.
Как странно понимать, что это чье-то, не ваше дело… А вы-то так почувствовали, так полюбили, так поняли! А это – зависть.
Вы так бескорыстно, так всем сердцем восхищены, что на вас начинают смотреть косо, подозревать в задней мысли.
А какая – задняя, когда она впереди и вы гоните ее перед собой, боясь отстать. Ах, эта интернациональная пошлость – чувство стыда за дом родной…
Но ни в одной-то мысли вы себе не признаетесь, ни в одной… Вы так сумеете восхититься и полюбить все чужое, что не покажетесь себе захватчиком. Вы же не требуете такой же любви к своей родине, какую источаете к чужой, и подлинность этого восхищения будет, по вашему мнению, искуплением более чем достаточным, потому что вы уже не отвечаете ни за род, ни за отечество, вы в нем не виноваты. Именно за это вы кажетесь себе достойным ответной любви. Тиражированный агент Империи выступает как мироносец, совершенно не чувствуя себя хозяином; он все приемлет по незадумчивости, по праву. Про него знают, что он собирает подать, – он один в скромном неведении на этот счет. Он позволяет хозяевам, как бы стесняясь и только чтобы не нарушить обычай и их не обидеть, произнести за себя тост и заплатить за стол.
Выплюньте кусок невинного барашка, отрыгните лишние годы от коньяка, скажите, кто вы такой, в конце концов, нарушьте неправильно понятый вами обычай – пусть вас побьют… Отойдите от гостеприимного стола, размазывая несправедливые слезы по своему лицу, как чужие… Вы сворачиваете.
Вы сворачиваете, переплатив втрое за разбавленное пиво и отравленные вокзальные манты, вы совершенно один, девушки на вас не смотрят, бритва перестала брать щетину, обувь трет, и кислая резь в животе. Вы сворачиваете.
И вы счастливы… Улица поблескивает неровным булыжником, вздымается вверх и вправо, и, сквозь теплый черный воздух, загорается в конце этой улицы одна звезда.
Там кончается город, верхние погашены этажи его – горы, утром они первые зарозовеют.
Как светло в этих потемках!
Что за незадумчивая власть врожденного образа… Будто человек, родившись, раз и навсегда отпечатал первое впечатление на младенческой сетчатке, оттого именно такой потом выткет ковер, именно так построит дом, именно такую выкует решетку, именно такой получит кладбищенский крест. Эта цельность натянута в вашей душе и поет как струна: вы слышите родную песню, и слова ее – это вы.


Андруй БИТОВ

 
Театр Тамаза Чиладзе

https://lh3.googleusercontent.com/2o6PSgGbcynYGqEyz2_XZiTF71sJ4mztNtODeuYewE_QWiJSfydJ_6HZgM0jCxhR5lNbkQBqHb2Wq2CUabR1X__qpPC5uS1KDB6f2J-pS7RrPp4XxZsqqs0u7Saacm95-23WvUIOxwTR3knftOTDFmS1yaHKSL4VdoCBhSoXS1zz7PTlHVYGfHn94J_bDo8rX93ubuDETG3V71VycLkqrddZxGpCfBr0JsJ4oIPiWgBRpBqgl7jk3j8sc9iU-yRPVFXJPr3VaqiVm44jdzeA38TFb1zyLe0XEoaubr3i5JJyKb1RzN88TdsVqO4dh3XZyB9r6xYXu1fX6YFa2qYx87xfe8e13eF2dbK-hZje1-YxXxUEfhEaxBEvFCdI_iHmU_aAuynb5ef7bGV6qoJmBDYKFjAx7T1kF71hN7Wo35nOhQlipTkcE_iSXH7-5-2CWCVDxXqFNREnjuf9x0_tacgbPDMwe5e7kBcOroEuTtqpRmu_YRomtR8spbbEnEJZo6Za9fL-KmOwSDD3Ht7dL2a-4dQP-rpd3EGUlU8pnPycOhzzXVWNpSdqTwOo4UbEnyg8_ZLpSjJ5bZE19uTYHHG6He2AAilkxHN0nSEOrwe0PN807ByXlYu94kqN34JDZfEThYa0Zjm3s19YY87NxqcudAlN2rU=s125-no

К исходу двадцатого века неслучайно появилась общеизвестная фраза: «Кто не жил в шестидесятые, тот не жил вообще». То была чудесная эпоха и, используя перифраз известного высказывания, скажем так: «Ей нужны были таланты и она породила их».
Это было невероятное явление – из недр почти погасшей духовной жизни огромной страны неожиданно изверглось целое поколение одаренных, талантливых, смелых творцов во всех сферах литературы и искусства.
Тамаз Чиладзе был одним из ярких представителей того поколения, даже больше, одним из драматургов духовного климата тех лет. Сейчас я не буду ничего говорить ни о его блестящей лирике, ни о его новаторской прозе. В настоящем эссе, в основном, мы рассмотрим его творчество с театральной точки зрения.
Тамаз Чиладзе всегда выделялся утонченным вкусом. Его одежда, манера поведения – отмечено вкусом. Даже в условиях общего дефицита он всегда носил лучшие рубашки, галстуки и обувь. Все было подобрано с таким чувством гармонической целостности, точно он был частым гостем известного французского или итальянского дизайнера.
Не чужда была ему богемная жизнь, не избегал он и безудержного веселья и дебошем его было не напугать. С головы до ног был джентльменом. Прекрасно образованный, начитанный, он никогда не кичился этим. Вся его сущность была пронизана чувством эстетики. И этот внутренний мир постоянно проявлялся. Он был наделен даром реалистично воспринимать жизнь, но любил обращаться к мистификации, как будто жил в мире, придуманном им самим, и в то же время пронизывал внутренним взором свою игру.  
Здесь была опасна малейшая наигранность, которая обычно ведет ко лжи, но он обладал безошибочной способностью в корне избавляться от нарциссизма.
Он был страстно влюблен в молодость. Хотел всегда оставаться молодым. Вероятно потому, будучи уже в возрасте, он давал в редакции газет и журналов фотографии молодых лет, подсознательно желая остаться в памяти таким, каким нравился самому себе.
Был одним из избранных интеллектуалов среди тех, кого я встретил на моем жизненном пути. У него рождались идеи не как асбтракция, а как художественный образ. Когда наше знакомство переросло в дружбу, я понял, что он не просто интеллектуал в прямом смысле этого слова, а более философски глубок – понимал и в жизни, и в искусстве все.

***
В жизни Тамаза всегда была музыка. Он не пропускал ни одного симфонического концерта или концерта знаменитых пианистов (например, Святослава Рихтера). Глубоко чувствовал музыку Густава Малера. Имел почти все симфонические записи и часто слушал их. Думаю, что творения великого австрийского композитора привлекали его своим глубоким гуманизмом, трагизмом, где личность и судьба человека проходят через призму общечеловеческих коллизий. Так же он увлекался симфониями Антона Брукнера и с удовольствием слушал в его исполнении органные произведения Баха и Вагнера. Видимо, его привлекала полифония Брукнера, которой была пронизана его музыка.
Человек с такими эстетическими чувствами и поэтическим видением, конечно же, рано или поздно должен был попасть в театр. Так и случилось. Тамаз Чиладзе стал востребованным драматургом. В театре Руставели были поставлены его пьесы (их было восемь!), ни один грузинский драматург не был удостоен такой чести. Он появился в театре в то время, когда там шел процесс обновления и перестройки, когда уже ложно-патетическому, так называемому «героико-романтическому» стилю противостояло реалистическое, жизненно-правдивое искусство. Т. Чиладзе вместе с этим театром прошел путь от реалистической драмы до гротескного абсурда.
Его первую пьесу «Аквариум» следует рассматривать в контексте напряженной борьбы в театре. В этот период он и его гениальный брат, который впоследствии стал «человеком театра», уже были любимыми поэтами молодого поколения. Поэтому премьеру пьесы Тамаза Чиладзе ждали с нетерпением. Это был театральный сезон 1965 года. На малой сцене театра Руставели уже поставлены спектакли: «Чинчрака» М. Туманишвили (1963), Р. Стуруа «Перед ужином» (1963), «Вечер поэзии», где Отар и Тамаз Чиладзе читали стихи (1964). Именно на этой малой сцене и состоялся дебют драматурга Тамаза Чиладзе и режиссера Гизо Жорданиа.
«Аквариум» – пьеса камерной тональности, чей мир воплотился в аквариуме, где обобщенность и метфоричность образов предоставляет сценическому искусству большие возможности. В пьесе сталкиваются друг с другом человеческие желания и обстоятельства жизни, иллюзии и реальность, истинный смысл существования человека и иррациональная отождествленность. Равнодушие, эгоизм, фетишизм своей персоны, что абсолютно обесценивало духовные ценности. Благодаря силе нашего воображения стеклянные прозрачные стены аквариума раскрылись и поместили нас не в метафорический, а в грандиозный аквариум, где мы, как оказалось, обречены на существование в болоте. Чудовища, с нашего легкомысленного согласия опущенные в аквариум, в конце концов потребуют плату – нетленную душу в жертву. Так в пьесе раскрылись и обобщились наши конфликты «счастливой жизни», которые так старательно скрывались властями.
Из множества его пьес (здесь я не перечислю все, чтобы не получилось больше «перечня кораблей Гомера») я выделил бы пьесы «День свидания» и «Сезон охоты», а если выбирать из них лучшую, то это «День свидания». Обе пьесы блестяще поставил Роберт Стуруа.
Творческий тандем Тамаза и Роберта – отдельная тема. Здесь я подчеркну, что Т. Чиладзе одним из первых почувствовал новаторскую природу сценической режиссуры Роберта Стуруа, полярность его творчества, склонность к карнавальному представлению, парадоксам и абсурду. С учетом и осмыслением всего перечисленного Тамаз Чиладзе создает пьесу «Роль для начинающей актрисы», которую блестяще поставил Роберт Стуруа. Эта пьеса выделяется из всех остальных своей театральностью, не только как представление, а своей сутью и душевным порывом. Главная героиня пьесы, талантливая, наивная, эмоциональная девушка неожиданно оказывается в театральном мире конфликтов, интриг и фарисейства, где разрушается ее любовь и развеиваются ее иллюзии. Этой девушке не дали возможность сыграть роль Офелии на сцене, и в жизни она «разыграла» трагический финал Офелии – покончила жизнь самоубийством. Контраст между реальностью и театральным представлением оказался намного тяжелее, чем трагизм каждодневности. Здесь сменяют друг друга игра театральных масок (которые прикрывают человеческое коварство) и чистота души. В конце игра заканчивается. Выход один – самоубийство.
«День свидания» – пьеса, которая оказалась первой и, наверное, последней во всей грузинской драматургии – «театром абсурда». Где покойники и ожившие ведут диалог между собой, кто без головы ищет эту свою голову, но вокруг никто не замечает, что он без головы, кроме учителя плавания, который потребовал прыгнуть в воду головой. Здесь предметы потеряли свое первичное значение, зато приобрели новые разные функции. Фасад большого дома исчез, и мы видим странных жильцов, которых беспокоят странные желания и видения. Кто-то поднял на третий этаж машину «Волгу», а у кого-то в будуаре стоит гильотина, обезглавившая Робеспьера с надписью «Сделано во Франции», – как видно, историческая реликвия.
Пьеса «Сезон охоты» войдет в историю театра уже только тем фактом, что Роберт Стуруа этой своей триумфальной постановкой (2011 г.) вернулся из изгнания.
Действие пьесы целиком построено на мистификации персонажей, где фатальную роль играют невидимые души «за гранью», которые по собственному желанию меняют местами предметы, а людей заставляют играть по тому же собственному желанию.

***
Тамаз обладал остро развитой творческой интуицией, столь обязательной для истинного человека искусства. Благодаря ей он достигал таких глубин любого художественного образа, как в живописи или музыке, так и в литературе, и видел все в таком неожиданном ракурсе, что перед вами как бы рождалось новое произведение. Это ярко проявлялось в его эссеистических письмах. Здесь же скажу, что он был одним из блестящих эссеистов, отличавшимся как рафинированным стилем, так и глубиной мышления. С этой точки зрения его исследование поэмы Ш. Руставели «Заметки лепестков роз» поражает своими новыми концепциями и раскрытием поэтических тайн. Творческая оригинальность Тамаза Чиладзе со всей полнотой проявляется в его статьях о Ладо Гудиашвили, Пиросмани, Кафке, Поликарпе Какабадзе. Здесь он обнаруживает множество скрытых слоев и незамеченных деталей в их творчестве.
Его эрудиция и вкус видны в те годы, когда он редактировал журналы «Сабчота сакартвело» («Советская Грузия») и «Мнатоби» («Светоч»), и руководил «Семинарами молодых драматургов» (Пицунда-Кобулети). Он сразу и безошибочно угадывал талант молодого драматурга и при разборе пьесы предлагал столько вариантов импровизаций, что перед нами появлялись контуры нового произведения. А дальше нужно было воплотить лучший вариант, но в этом-то и заключалась сложность – без таланта это было невозможно.
Я не сомневаюсь, что лишь со временем мы осознаем, какую масштабную утрату понесла грузинская культура в лице Тамаза Чиладзе.


Нодар ГУРАБАНИДЗЕ

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 11
Вторник, 10. Декабря 2019