click spy software click to see more free spy phone tracking tracking for nokia imei

Цитатa

Наша жизнь – это  то, что мы думаем о ней. Марк Аврелий

Семейный альбом

ДРУЖБА НА ВСЮ ЖИЗНЬ

https://lh3.googleusercontent.com/Oa2cVioSM7WBefMH3xdHQIRi-8vAm_k6JQdHQUQQ75b_0OpYq9oZIBqLC-nNnhXv0yLb3PWLZajCKqPXewulAXVlIO8YYMQmN07u1DOkVck-LdvVgCHFIcE4fo6l0USyy-f0J2StEFV4kseTB3wSS_AUtxUJLd537lbhr5L94LR7Lh1KhFjcWmUqRSdKy3hnBmwG2YjoDA8fvwOk1fKHsw2Oe2mibMOCBkZFCkN3AQA-D_Ryw7h7mughbotJt27gCb-9L-xuC9H4tYp7e3Lavtr8RaabcQz1MZnKs_SoNpzEB-FZ8rwhsD6PpMEYjPcT2PmoYV8thFBHmX7uvonnI-nc7B14862hPIgG4iypPqaXwAp75BFD2iLAgDlhQYIa9JdXz_cgebc7-MlHYcd8GWpgYkvVf-62iOR_B9iyLmxY-PVcLtaufx8-WBkhEvCx7XzkYvEt8EcxZ96f6CGVoCn2FT-IGMq190A0DoISVh6gacILAqTwcQ_h0cw3ijuNIVqthgC7S6FxyRlBFZlpye7vN2jfSV-1TgWpaMUGJp0aJ1kA_iqiBJ8d7zD0F1BI3yP1E63oUvfLo4tsDHvyy8keK0YB2OasL5ylBeU=w125-h124-no

Коретти Арле-Тиц, прекрасную камерную певицу, мне удалось услышать в Тбилиси, куда она приезжала со своим мужем пианистом Борисом Ивановичем Тиц. Они вдвоем составляли изумительный ансамбль. Помню, что Борис Иванович был невысокого роста, очень светлый блондин, и это так контрастировало с темной кожей Коретти (она была мулаткой, но цвет кожи был очень темный). Коретти очень тонкая, прекрасная певица и имела у тбилисцев большой заслуженный успех. М.М. Ипполитов-Иванов посвятил Коретти шесть чудесных индийских песен в сопровождении ансамбля флейты и фортепиано на стихи Рабиндраната Тагора «И руки льнут к рукам», «Желтенькая птичка» и др.
Коретти, слабо владевшая русским языком, говорила с Варварой Михайловной по- английски. Я помню, очень стройная, изящная, она сидела в столовой Ипполитовых на диване в теплой яркой шали и все время мерзла, хотя было еще не холодно, но привыкнуть к северу, видимо, ей было нелегко. В семье Ипполитовых ее очень любили и нежно называли Коретинкой. Похоронена она рядом с М.М. и В.М. в их фамильном склепе на Новодевичьем кладбище.
Созданию музыки на стихи Тагора предшествовала встреча композитора с племянником Тагора. В один из дней я открыла дверь молодому индусу. Высокого роста, широкоплечий, с очень плоской грудью, он был одет в синюю косоворотку, которая никак не гармонировала с его очень смуглым, узким лицом. Крупные черты лица, большие черные, миндалевидные с яркими белками глаза, большой рот с блестящими зубами и иссиня-черные длинные кудри, расчесанные спереди на пробор и опускавшиеся на плечи, произвели на меня большое впечатление. Лицо его показалось мне очень знакомым, и когда Михаил Михайлович сказал, что это племянник Тагора, я вспомнила портрет великого писателя. Михаил Михайлович очень обрадовался его приходу, обнял и повел в гостиную. Они долго работали, и до меня доносились какие-то странные завывания. Я не сразу поняла, что это пение. Пел индус, а Михаил Михайлович что-то перебирал на рояле. После он сказал, что записал замечательные песни. Видимо, на этом материале потом Михаил Михайлович написал музыку и посвятил песни Коретти Арле-Тиц. М.М. рассказывал мне, что племянник Тагора – индийский коммунист (а в1926 году это было редкостью), приехал к нам в СССР учиться и работать, однажды его даже послали на завод «Серп и Молот» агитатором. Михаил Михайлович недоумевал, как он там агитировал, почти не зная русского языка, однако на заводе рабочие его бурно приветствовали.
Михаил Михайлович вставал не очень поздно, к завтраку, пил чай со своим любимым сортом хлеба, кажется, ситным калачом. Каждое утро, когда он завтракал, к нему приходил его приветствовать Н.С. Голованов. Он был учеником Ипполитова-Иванова и возглавлял в консерватории кафедру дирижирования. Приходя к Михаилу Михайловичу, Голованов рассказывал о своих делах, советовался с ним. Ипполитов-Иванов называл его ласково «Микола» и очень, как-то по отечески, тепло к нему относился, спокойно выслушивал и наставлял.
Обладая каким-то особенно метким и добродушным юмором, Михаил Михайлович давал всем прозвища, немножечко подшучивал над всеми, но как-то мягко и безобидно. Садясь за обеденный стол, он клал рядом с собой привезенную ему из Китая в подарок костяную руку. Прикрепленная к длинной черной палке белая костяная рука с цепкими пальцами предназначалась китайцами для почесывания спины. Михаил Михайлович очень любил эту занятную штучку и если видел, что кто-то из сидящих за столом зазевался или заговорился, он этой «ручкой» похищал у него с тарелки кусочек кушанья или хлеба (ясно, что жертва выбиралась помоложе) и очень потешался, когда на лице гостя появлялось тревожное недоумение: только что была котлета и вдруг исчезла, неужели я мог ее съесть и не почувствовать.
Когда Михаил Михайлович улыбался, глаза его сужались и делались очень лукавыми и очень добрыми, он рассказывал занятные эпизоды образным, живым языком.
Я вспоминаю, как мы однажды вдвоем возвращались из театра пешком. В тот вечер он дирижировал оперой «Чио-Чио-Сан» в филиале Большого театра (бывшем театре Зимина). Помню исполнителей: Зорич (Чио-Сан), Максакова (Сузуки), Богданович (Пинкертон). По дороге, разговаривая с Михаилом Михайловичем, я восхитилась, какое чудесное РР удалось услышать в оркестре. И вдруг Михаил Михайлович залился своим долгим добрым смехом и сказал: «Я расскажу сейчас, какой недавно приключился у меня инцидент с оркестром. На репетиции «Чио-Чио-Сан» я просил оркестр сыграть РР (пиано) там, где это нужно, и все время был недоволен, так как пианиссимо я не мог добиться, РР они не играли. И вот однажды (а Михаил Михайлович в ту пору был художественным руководителем Большого театра) оркестру задержали выдачу заработной платы. Оркестранты были очень возмущены и решили выместить свое негодование на мне. На очередном спектакле «Чио-Чио-Сан» я становлюсь за пульт и слышу, как оркестр играет, как говорится, в «полноги», а в местах, где я просил сыграть РР, я услышал РРРР (пианиссимо) и почувствовал, что вот-вот оркестр вообще перестанет быть слышимым. Я спокойно довел спектакль до конца и затем, когда оркестранты испытующе выжидали, обрушусь ли я на них за возмутительную игру, сказал: «Хорошо вы сегодня играли, вот бы только еще немного тише». Вспоминая их растерянные физиономии, Михаил Михайлович заливался смехом.
Как-то еще раз возвращались мы с ним из Большого театра после спектакля «Майская ночь». Левко пел Николай Озеров. Я осмелилась высказать свое мнение о его голосе. Сейчас, когда я вспоминаю, что в присутствии такого выдающегося музыканта высказывала какое-то свое мнение, мне просто становится неловко за себя, но Михаил Михайлович внимательно и терпеливо все выслушал, с предельным тактом реагируя на мое замечание, что голос Озерова не очень теплый. Я привыкла в Грузии к теплым южным, темпераментным голосам, и голос Озерова показался мне холодным. На это он мне ответил: «Зато «Академия». Уж он-то не скушает ни одной точечки, не проглотит ни одной шестнадцатой, как это частенько делают другие и ничего им за это не бывает, и воровством это не считается, а надо бы считать...».
Часто в доме М.М. Ипполитова-Иванова бывал композитор Сергей Никифорович Василенко. Он был учеником Михаила Михайловича и очень его любил. Бывал он у него почти ежедневно. Как-то Василенко пригласил меня в бывший театр Зимина на оперу «Лакмэ». Текст оперы был заново написан Гальпериным, а музыку к вставным балетным номерам во втором акте (чарльстон и вальс-бостон) написал сам Василенко. В другой раз я слушала Василенко утром в Малом зале консерватории на концерте из его произведений. Пела Елена Андреевна Степанова, ей аккомпанировал автор. Михаил Михайлович спустился в зал послушать. Ему очень нравились произведения Василенко.
Часто бывал в семье Ипполитовых П. Норцов, который был очень обязан своим вокальным развитием Варваре Михайловне. В.М. и М.М. ласково называли его «Пантюша». Жена Норцова работала концертмейстером и тоже часто бывала у Ипполитовых.
В 1928 году, как я уже говорила, М.М. Ипполитов-Иванов написал 5 японских песен на слова неизвестных поэтов и посвятил их моей маме – Е.В. Баронкиной. Он слышал ее в Тбилиси в 1924 г. в опере «Кармен» и высоко оценил ее выступление: будучи художественным руководителем Большого театра пригласил ее на пробу в театр, где ей обещан был дебют. К сожалению, мама, которая очень редко болела – она была очень вынослива и здорова – заболела с очень тяжелыми осложнениями, М.М. чтобы она не волновалась, сообщил ей, что число, на которое будет назначен ее дебют – перенесут (но потом так не получилось).
В это время организовывается опера из ведущих актеров страны – гастроли на целый год в Харбине и Японии (Токио, Нагасаки, Иокагама и ряде других городов) устраивала КВЖД – и спустя несколько месяцев она уехала. Когда через год мама приехала в Москву, как всегда к Ипполитовым, М.М. встречал ее на вокзале и поднес ей рукопись японских песен с дарственной надписью. Это были чудесные песни, особенно «Бухта Акаси», которая часто исполняется в концертах.
В 1975 году меня пригласили на юбилей памяти М.М.в музыкальное училище Ипполитова-Иванова. Я воспользовалась этой поездкой и решила отнести в Музей музыкальной культуры им. Глинки рукописи этих песен. Директор музея Екатерина Николаевна Алексеева очень обрадовалась и сказала, что рукописей романсов М.М. у нее очень мало, ну а оперы – «Ася», «Измена» – конечно, в архиве музея сохраняются. Я попросила директора разрешения посмотреть кое-что из архива В.М. Зарудной, и в благодарность за то, что я передала рукописи, она разрешила мне спуститься в архив. Я, конечно, не смогла там долго находиться и попросила показать ведомости учащихся-вокалистов в те годы – это был 1911-12 гг. – с оценками. Я была счастлива, видя (в необыкновенной сохранности) ведомость – прошло 75 лет с момента проведения экзамена – против маминой фамилии стояла отличная оценка.
До последних дней жизни сохранилась большая любовь и дружба между семьей Ипполитовых и нашей семьей.


Берта ИВАНИЦКАЯ

 
ДРУЖБА НА ВСЮ ЖИЗНЬ

https://scontent.ftbs5-1.fna.fbcdn.net/v/t1.0-9/29497044_422205034905260_6236583693388666994_n.jpg?_nc_cat=0&oh=1d49b64641671a6fbf71bfd7cf13b623&oe=5B4164B8

Из воспоминаний

Моя мать Елена Васильевна Баронкина окончила московскую консерваторию по классу Варвары Михайловны Зарудной. М. Ипполитов-Иванов в то время был директором консерватории. Это были 1906-1910 гг. Я знаю, что Варвара Михайловна и мама очень любили друг друга, и эту любовь мама сохранила на всю жизнь.
Уже будучи оперной певицей и работая в различных оперных театрах, мама, когда заканчивала сезон, всегда, приезжая в Москву, останавливалась у Ипполитовых. Долгие годы, до самой смерти Михаила Михайловича их связывала большая дружба. Это нашло свое отражение в дарственной надписи композитора на посвященном ей произведении «5 японских песен»: «Любимому существу Лялечке в день ангела М.М. Ипполитов-Иванов, 1 июня 1928 года, Москва».
Первое мое знакомство с Михаилом Михайловичем и Варварой Михайловной состоялось в 1924 году. М.М. Ипполитов-Иванов был приглашен в Тбилиси на должность директора консерватории. Воспоминаний об этом периоде их жизни в памяти моей почти не сохранилось, так как я тогда была маленькой девочкой. Помню, что М.М. заболел воспалением легких, и мама очень беспокоилась и все время находилась у них. Вылечил его очень хороший врач Илья Зурабович Копадзе, которому они были всегда благодарны и переписывались с ним. Жили Ипполитовы в здании 2-ой консерватории по ул. Дзержинского (сейчас в этом здании находится один из отделов Академии наук). Помню, что мама была счастлива, что В.М. и М.М. приехали в Тбилиси. Ну и, конечно, они бывали  у нас.
Грузию М.М. обожал, это известно всем. У него было просто какое-то трогательное отношение ко всему грузинскому, в чем бы это ни выражалось. Например, тогда нельзя было выписать газету «Заря Востока» через Москву: мы выписывали в Тбилиси по настоятельной просьбе М.М. и В.М., которым очень нравилась эта газета, и высылали ее в Москву. Ну, разумеется, к этому добавлялись различные восточные сладости, в семье Ипполитовых их очень любили. Мама часто посылала в Москву фрукты и сладости, а последний раз послала в мае 1939 года ко дню рождения В.М., который всегда отмечался ее домочадцами и друзьями. Вот что писал по этому поводу друг семьи Валериан Михайлович Гаитинов:
«Я по традиции семьи Ипполитовых собирал тот небольшой, но симпатичный кружок знакомых дорогих мне покойников, который собирался при их жизни. Конечно, в смысле качества угощение сократилось, и на этот раз не было ничего приготовлено сладенького, и наши дамы Коретти Арле-Тиц и Маня Мирзоева немного грустно на меня взглядывали, но когда была вскрыта посылка и обнаружился дивный чернослив с начинкой, взрыв одобрения огласил нашу столовую, и мы с криком «Ура!» отдали должное очень вкусненькому сладенькому. Большое спасибо. Кука при этом сказал: «Никто, кроме Елены Васильевны, не умеет выбрать самое хорошее, что можно сыскать».
Первый мой приезд в Москву в семью Ипполитовых относится к 1926 году. Мама тогда была приглашена на сезон в Японию (по инициативе КВЖД в Токио была организована первая в Японии русская опера и приглашены оперные артисты из разных городов). Я поехала проводить ее до Москвы и погостила вместе с ней немного у Ипполитовых.
Я в то время занималась в музыкальном училище по классу фортепиано, и Михаил Михайлович, как говорится, благословил меня на путь музыканта, подарив свою книгу «Учение об аккордах» с дарственной надписью: «Милая Бебка, учи твердо и крепко! М. Ипполитов-Иванов. 29 сентября 27 г.»
Я побыла немного в Москве, проводила маму и уехала.
Второй мой приезд в Москву относится к 1928 году. Мама была приглашена на сезон в Ташкент и приехала раньше на месяц, чтобы побыть у Ипполитовых. Она взяла меня с собой на сезон в Ташкент. Сезон открывался в октябре, и мы месяц могли погостить у Ипполитовых. Хочу поделиться своими воспоминаниями прежде всего об укладе жизни в семье Ипполитовых и об отдельных эпизодах, которые я запомнила, живя у них.
К моей великой радости Михаил Михайлович к концу сезона в одном из писем к маме просил прислать меня к ним еще погостить, так как мама собиралась уехать в гастрольную поездку. Вскоре М.М. прислал телеграмму, как всегда, со свойственным ему теплым юмором: «Пришлите ребенка наложенным платежом». И в апреле я уже приехала самостоятельно в Москву, где и пробыла два месяца. Все это время я была непрерывно опекаема самим Михаилом Михайловичем, очень трогательно и заботливо ко мне относящимся. Я ходила с ним в театр на те оперы, которыми он дирижировал. Об этом я постараюсь написать подробнее.
Уклад жизни семьи Ипполитовых был особенный. Они, выражаясь тривиально, жили вне времени и пространства, особенно Варвара Михайловна. С ними вместе жили родственники и близкие друзья: брат Варвары Михайловны Николай Михайлович Зарудный (в прошлом известный адвокат), его племянник Андрей (сын его свояченицы В.А. Бабаниной), большой друг семьи Анна Акимовна и дальний родственник и тоже большой друг семьи Ипполитовых отставной генерал Валериян Михайлович Гаитинов. Обычно гостило еще много народу. Я помню и Александру Акимовну (ученицу Варвары Михайловны, солистку хора Большого театра).
Занимали Ипполитовы половину нижнего этажа консерватории – комнат семь-восемь. В гостиной, так называемом бенефисном зале, стоял рояль и, по-моему, еще фисгармония. Здесь же стояло несколько шкафов с бенефисными вещами, адресами, серебряными вазами и другими подношениями. Я их не рассматривала, потому что не могла рискнуть попросить, чтобы специально для меня открыли шкафы. Над диваном висел колоссальный портрет Римского-Корсакова с его очень большой и трогательной надписью Михаилу Михайловичу – своему ученику. Содержания надписи я, конечно, не могу передать, не помню, хотя и часто, лежа на диване, читала ее. Портрет был в бронзовой раме, очень тяжелый, и я, засыпая, всегда беспокоилась, не обрушится ли он на меня. Напротив, на другой стене, у рояля висел портрет Чайковского, тоже очень большой, по-моему, во весь рост, в черной раме и тоже с очень длинной дарственной надписью, не знаю Михаилу Михайловичу или Варваре Михайловне.
Из гостиной дверь вела в кабинет М.М. Ипполитова-Иванова, в который я никогда не заходила. В небольшой спальне Варвары Михайловны стояли огромная деревянная кровать, письменный стол и кругом лежала масса нот, бумаг и газет. Варвара Михайловна прекрасно владела несколькими языками и делала переводы целых опер, романсов с итальянского, французского, английского. Она вела обширную переписку со своими друзьями и бывшими учениками. Вставала она часа в три дня, кофе пила у себя в спальне, а к обеду выходила (иногда и не выходила совсем) в длинном тафтовом платье, с парчевой повязкой на голове.
В столовой, не очень большой, уютной, темноватой комнате, стояли длинный старинный стол и стулья с высокими спинками и кожаными сиденьями, большой черный кожаный диван и кресла. Из столовой одна дверь вела в гостиную, другая – в переднюю, в которой висело зеркало, а, может быть, стояло трюмо, и висел на стене телефон. Выход из передней был на Среднюю Кисловку. Другая дверь из столовой вела в длинную переднюю с выходом в вестибюль консерватории. В стене передней, с правой стороны, было углубление для хозяйственного лифта, на котором поднимались блюда с кушаньями из кухни. Кухня представляла собой особое царство где-то внизу, в подвальном помещении – целых три комнаты: в одной – сама кухня с колоссальной плитой и всякой кухонной утварью, в двух остальных жила кухарка Катя с мужем и маленькими детьми. В доме была еще молодая горничная, которая подавала на стол и убирала.
Возле Варвары Михайловны неотлучно находилась ее близкая ученица Анна Акимовна, о которой я уже упоминала, она считалась как бы членом семьи Ипполитовых. Ее сестра – Александра Акимовна, в ту пору уже немолодая, рыхлая, тоже ежедневно бывала у Ипполитовых. Говорили, что у нее когда-то был хороший голос. Связь Варвары Михайловны с ее бывшими учениками никогда не прерывалась. Неимущим она посылала ежемесячно в разные концы страны «супсидию». У нее был длинный список нуждающихся, больных и не очень хорошо устроенных бывших учениц, которым она всю жизнь помогала. Брат Варвары Михайловны Николай занимал отдельную комнату, вернее, черный кожаный кабинет с выходом в маленькую переднюю, из которой двери вели: одна в комнату Николая Михайловича, другая – Валериана Михайловича Гаитинова.
Николай Михайлович Зарудный – уже тогда очень пожилой, болезненный, с аристократической внешностью, помню, в пенсне, высокий, прихрамывающий, опирающийся на палку с набалдашником, никогда к общему столу не выходил, обедая у себя в кабинете. В его комнате часто ночевал племянник Андрей Бабанин – сын его свояченицы Анны Алексеевны, концертмейстера эстрады. Николай Михайлович был в разводе со своей женой Верой Алексеевной, тоже работавшей концертмейстером и даже некоторое время в классе у Антонины Васильевны Неждановой, когда та только начинала свою педагогическую деятельность.
Андрей Бабанин, дома его называли Кука, был солистом балета в оперном театре не то в Киеве, не то в Харькове (позже он работал в Тбилисской опере), но когда я жила там, он работал на эстраде и был партнером Екатерины Васильевны Гельцер, которая в ту пору уже не танцевала в Большом театре, а разъезжала по городам страны, создав свой ансамбль. В этом же ансамбле принимал участие молодой Давид Ойстрах. Кука как-то говорил при мне Михаилу Михайловичу о том, какой талантливый Давид Ойстрах, каким большим успехом он пользовался у публики и показывал фотографии, на которых сняты были Гельцер, Кука и Ойстрах, очень юный, в апаше и тюбетейке.
Потом, в годы войны, когда Ойстрах уже был знаменит и приезжал в Тбилиси с Л. Обориным на концерты, мы встретились как-то у одной нашей общей знакомой на обеде, на который я была приглашена с мамой. Тогда я рассказала Давиду Федоровичу о том, что слышала от Куки о его совместных поездках с Гельцер, и он с удовольствием вспоминал об этих гастролях.
Е.В. Гельцер, это было в последние годы, была очень рассеяна и всегда забывала, куда положила свои вещи, и в день несколько раз звонила по этому поводу Ипполитовым. Один раз я подошла к телефону, Куки дома не было, и она просила передать, чтобы он немедленно ей позвонил, так как она не помнит, куда положила свою брошь. Когда Кука пришел и я ему передала ее слова, он сказал, что это очень дорогая изумрудная брошь, подаренная московским купечеством на одном из ее бенефисов, и положила она ее в секретер. Михаил Михайлович всегда потешался при каждом тревожном звонке Гельцер.
В квартире Ипполитовых был еще большой зал со сценой, на которой всегда стояла прялка из второго акта «Фауста». В этом зале Варвара Михайловна устраивала домашние спектакли, которые очень любила. В то время она уже не преподавала в консерватории, а занималась дома и ставила оперы с участием своих учеников. Я не присутствовала на этих спектаклях и не могу назвать их участников. В числе зрителей, как мне рассказывали, кроме домочадцев, бывали приглашенные друзья и музыканты.
В подготовке одного из спектаклей принимала участие мама. Варвара Михайловна хотела, чтобы костюмы к опере «Снегурочка» были свежими и оригинальными, специально сшитыми к этому спектаклю. Мама не умела шить, но обладала большим вкусом и рисовала эскизы к своим костюмам. Она хотела доставить Варваре Михайловне удовольствие и попробовала сшить сапожки для Снегурочки, расшить сарафаны и кокошники и разрисовать рубаху для Леля. Этими костюмами Варвара Михайловна очень дорожила, берегла их в отдельном шкафу, на котором под стеклом была надпись «Костюмы сшиты Е.В. Баронкиной». Когда я приезжала к Варваре Михайловне уже после смерти Михаила Михайловича, она мне с любовью рассказывала и показывала, какие чудесные костюмы сшила Леля к «Снегурочке».
Мне хочется рассказать еще об одной значительной фигуре в доме Ипполитовых. Я уже упоминала о нем – это отставной генерал Валериян Михайлович Гаитинов, который был не то дальним родственником, не то просто очень близким другом Ипполитовых. Было ему тогда более семидесяти лет. Помню его колоритную внешность, его прерывистый старческий смех. Был он высокого роста, полный, с крутой седой головой, отвисшими щеками и губами, красноватыми отекшими глазами и широким носом, прорезанным синими жилками. Носил он черный френч, галифе и сапоги на высоких каблуках, хотя был высокого роста, ходил мелкими быстрыми шажками и как-то, где было возможно, прищелкивал каблуками.
У Валериана Михайловича был бульдог, звали его «Маймун», что на Кавказе означает «обезьяна». Хозяин очень любил собаку, возился с нею. Собака была старой и с такими же отвислыми щеками, и я, грешным делом, находила между ними большое сходство.
Валериан Михайлович был душой дома и всячески старался все заботы по хозяйству взять на себя, делая дополнительные хозяйственные покупки (в основном закупала все кухарка Катя). А Варвара Михайловна хозяйством не занималась. Хозяйством занималась Мария Михайловна – сестра Варвары Михайловны. Валериан Михайлович очень переживал, что делается все не так, как полагалось бы. Помню, как перед обедом он гулял вокруг стола и следил, чтобы все приборы и все стояло на месте. Перед прибором Варвары Михайловны стоял ее собственный судочек для уксуса и прованского масла, рядом лежала деревянная ложка в оправе и всегда стояла возле ее прибора маленькая вазочка, куда Михаил Михайлович, приходя из театра, с репетиции, ставил принесенные для нее цветы.
Валериан Михайлович был очень ворчливый, брюзжал по всякому поводу. И если кого-нибудь невзлюбил, то даже не старался скрыть своего недружелюбного отношения, бросал резкое словечко или острую шуточку, ну, скажем, гостю нельзя было позавидовать.
У Ипполитовых были фиксированные дни – среды, пятницы, четверги, а, по-моему, все дни недели, в которые бывали те или иные друзья или близкие знакомые, и дом наполнялся гостями.
По средам или по пятницам к обеду приходила к Ипполитовым худенькая, уже очень пожилая дама с сильно подкрашенным маленьким личиком, с куделечками крашеных волос и острым носиком. Она старалась как-то дать почувствовать себя близкой семье Ипполитовых. Это выражалось в том, что она немедленно включалась в ритуал накрывания стола к обеду, чем приводила Валериана Михайловича в неистовство.
Михаил Михайлович, наоборот, когда приходил к обеду, очень почтительно целовал у нее руку и вел с ней учтивую беседу.
Я никак не решалась спросить, кто она, а через некоторое время, когда приехала мама, я узнала, что это была знаменитая певица Елена Яковлевна Цветкова, исполнявшая в опере Чайковского «Орлеанская дева»партию Иоанны д’Арк.
Большим другом семьи был директор музея Чайковского в Клину Николай Тимофеевич Жегин. Помню, он приезжал из Клина в сапогах и какой-то поддевке. Он всегда рассказывал Михаилу Михайловичу о своих делах, советовался с ним, он мог прийти поздно вечером, что было не всем доступно. Михаил Михайлович принимал большое участие в жизни музея и всячески содействовал обогащению его новыми материалами. Жегин всегда усиленно приглашал всех приехать в Клин, особенно тех, кто там никогда не был. Я очень хотела поехать, и Михаил Михайлович собирался со мной, но, видимо, что-то помешало и наша поездка не состоялась.
Из любимых учениц и друзей, которые как бы считались членами семьи Ипполитовых, были певица Корретти Генриховна Арле-Тиц и Мария Михайловна Мирзоева, профессор Московской консерватории, которую Варвара Михайловна нежно называла Манон.
Мария Мирзоева была любимой ученицей Варвары Михайловны. Услышать ее пение мне не пришлось, но Варвара Михайловна говорила, что у нее прелестный голос. Я слышала ее только как пианистку, когда она приезжала в Тбилиси с концертами вместе с Анатолием Доливо, которому аккомпанировала. Все, кто слышал эти концерты, не могут забыть полученного ими колоссального эстетического наслаждения.
Окончание следует


Берта ИВАНИЦКАЯ

 
ЛЕТЯЩЕЙ ПОХОДКОЙ – ПО СЦЕНЕ, ПО ЖИЗНИ

https://scontent.ftbs1-2.fna.fbcdn.net/v/t1.0-9/27072562_399663050492792_9205441714579858343_n.jpg?oh=fdd352ec36505b75670217eae047e441&oe=5B265FE0

«И сегодня очень трудно представить себе, что в этом году Белле Мирианашвили исполнилось бы 80 лет…»

Белла. Белка... Согласитесь, все-таки существует некая таинственная магия имен. Просто немыслимо, чтобы ее звали как-то иначе. Она и была самая настоящая белочка. Хрупкая, изящная, махонькая. И – необычайно сильная. С обаянием своим всеохватывающим, улыбкой и нежностью ко всему сущему – к людям, природе, синему небу.
Когда быстрым легким шагом она неслась по Верийскому спуску, мало кому из прохожих могло придти в голову, что стройная девочка с летящей челкой цвета горячего шоколада на самом деле – известная всей стране актриса театра и кино Белла Мирианашвили. Шли годы, она обрела семью, двух детей, мужа, конечно, взрослела по календарю, но всегда выглядела неизменно красивой и молодой, если не сказать – юной. И сегодня очень трудно представить себе, что в этом году Белле Мирианашвили исполнилось бы 80 лет...
В 1959 году на всесоюзном экране был показан и по-доброму встречен миллионами зрителей трогательный грузинский фильм «День последний, день первый» (режиссер – народный артист СССР Сико Долидзе, оператор – народный артист Грузии Леван Пааташвили). В картине Белла Мирианашвили проявила свой недюжинный талант, органично вошла в труппу сыгравших в этой картине выдающихся грузинских актеров – Акакия Васадзе, Рамаза Чхиквадзе, Ипполита Хвичиа, Гиули Чохонелидзе, Отара Коберидзе, Медеи Чахава и других. Настоящим творческим событием оказалось исполнение двух главных ролей Беллой Мирианашвили, которой было всего 20 лет, и патриархом грузинского кино, народным артистом СССР Серго Закариадзе – великим мастером сцены, который не раз появлялся со своей юной партнершей и в спектаклях прославленного Тбилисского драматического театра имени Шота Руставели.
Фильм о последнем рабочем дне уходящего на пенсию Георгия и первом трудовом дне Ламары, когда старый почтальон спешит познакомить свою юную сменщицу с теми, кто каждый день ждет его прихода, обернулся поучительной мелодраматичной историей об умении делать добро, о значении в нашей жизни человеческого внимания и отзывчивости.
В дальнейшем прославленный артист, любимый во всем мире «отец солдата» внимательно следил за творческим ростом своей «сменщицы», искренне радовался, когда судьба снова сводила их в новом творческом проекте. И такое, на счастье, не раз свершалось.
Каких только вариантов постановок «Короля Лира» не довелось видеть на своем веку. Но и сейчас, спустя столько лет, можно сказать – десятилетий, положа руку на сердце, признаюсь, что редко когда испытывала столь высокое напряжение, буквально всплеск самых глубинных эмоций, как во время сцен короля Лира – Серго Закариадзе со своей самой любимой, младшей дочерью Корделией – Беллой Мирианашвили. Этот яркий неповторимый дуэт был до края наполнен человеческим теплом, невысказанной – айсбергом затаившейся – обоюдной тоской по былому семейному счастью, невыносимой болью от рухнувшей в одночасье дочерней любви и верности отцу.
Быть может, особый шарм этим сценам придавала их пронизанность чисто грузинской, укорененной в ментальности, глубокой убежденности в незыблемости, сакральном значении духовной связи между детьми и родителями. И от этого трагедия шекспировских героев приобретала особо острый, почти болезненный накал страстей. Я помню, как выразительные глаза Беллы излучали мучительную душевную борьбу – бездонное потрясение от собственного предательства, которое еще вчера казалось невозможным, сегодня стало неисправимым, а уже завтра окажется гибельным. Моментами представлялось, что Корделия теряет рассудок в безнадежных поисках выхода из созданного ею же лабиринта. Казалось, и король не сможет перенести боль дочери – Серго Закариадзе, как никто другой, умел изобразить в одном действе не только свои страдания, но и мучительное сопереживание, обращенное и к родному существу, и ко всем оступившимся в этом горестном мире.
Без сомнений можно утверждать, что эти сцены вошли в историю грузинского театра, как яркие образцы высокого вдохновения и мастерства ведущих актеров спектакля. А роль Корделии в «Короле Лире» признана одной из лучших работ Беллы Мирианашвили на сцене.
Удивительная вещь – широкая публика все больше судит об актерах по их экранным образам. А ведь есть творческие личности, казалось бы, созданные именно для театра. Белла Мирианашвили была из тех харизматичных актрис, чье присутствие на сцене придавало последней уют и дыхание родного дома, дарило зрителям живое тепло. Какую бы роль Белла ни исполняла на сцене, она с блеском использовала свое актерское дарование, невероятное природное обаяние, придавала образам своих героинь особую изысканность и духовную красоту.
В том же 1959-м, когда дебютировал фильм «День последний, день первый», была написана и поставлена на Бродвее знаменитая пьеса американского драматурга Уильяма Гибсона «Сотворившая чудо» – сложнейшая психологическая драма с множеством оттенков в характерах главных героев. Роль глубоко несчастной девочки Хелен Келлер, заболевшей в полуторагодичном возрасте «воспалением мозга» и потерявшей, казалось, навсегда вместе со зрением, слухом и способностью говорить ощущение реальности жизни, стоила Белле огромного напряжения – душевного и физического.
Осмыслить, прочувствовать и сыграть на сцене состояние маленького существа с изломанным, исковерканным комплексами сознанием, которое отягощено жестокостью к безмерно потакающим ей родителям, обидой на весь мир и необузданной силой ненависти ко всем окружающим – задача чрезвычайно трудная для актера. Белла справилась с нею совершенно мастерски, словно художник-колорист, тонко понимающий высокое предназначение не только локальных красок на холсте, но и их взаимовлияния, воздействия одного тона на другой. Не уступая никому своего личного пространства, порой пугая своей необузданностью, приглядываясь и притираясь к своей «укротительнице», но и ангелу-хранителю мисс Энн Салливан, которую выразительно играла выдающаяся грузинская актриса Сесиль Такаишвили.
Роль Хелен Келлер в исполнении Беллы Мирианашвили так глубоко запала в душу, что нюансы чисто внешнего рисунка образа с невероятной ясностью и четкостью всплывали в памяти при соприкосновении с параллельной темой. Когда я первый раз смотрела спектакль театрального гения, режиссера московского Театра на Малой Бронной Анатолия Эфроса «Брат Алеша» (по роману Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы») и восторгалась прима-актрисой Ольгой Яковлевой, фантастически сыгравшей Лизу Хохлакову, почему-то все время вспоминала «строптивую девочку» Беллы. И даже позволила себе рассказать об этом великому режиссеру. Не преминув при этом высказать свою убежденность в том, что эти две работы равновелики по мощи актерского дарования. «Охотно верю, – совершенно искренне ответил Анатолий Васильевич, – грузинский театр – вещь совершенно особенная».
Она была большой актрисой, Беллочка – моя любимая подружка. О Мирианашвили немало написано и сказано, но еще впереди глубокое изучение ее вклада в историю грузинского театра ХХ века, в которой это светлое имя будет бережно и навсегда сохранено. Я в этом не сомневаюсь, и посему лучше попытаюсь успеть рассказать тем, кто по жизни не был так близко знаком с Беллой, каким славным и теплым она была человеком.
Белла безупречно владела и грузинской, и русской литературной речью. Она была очень начитанной, эрудированной, неординарной интеллектуальной личностью с выраженной и редкой по нынешним временам любознательностью. Интеллигент до мозга костей. И в то же время Белка была необыкновенно жизнерадостной, веселой, остроумной девчушкой, любившей от души посмеяться, и при этом как бы невзначай напомнить нам, что она не случайно родилась 1 апреля. Беллу все время тянуло на озорные, отчаянно смелые поступки. К примеру, ей ничего не стоило нацепить на себя роликовые коньки – тогдашние неуклюжие, грохочущие четырехколесные, и уж точно небезопасные – и лихо прокатиться на них из одного конца города в другой, с наслаждением разводя руки в поклоне перед ошалевшими и неодобрительно шипящими местечковыми матронами. В далеких 60-х Белка и меня сподвигла на этот, прямо скажу, не совсем привлекательный способ передвижения.
Вспоминая тот период нашей молодости, когда мы были связаны с Беллой тесной дружбой, знали друг о друге все – от мучавших нас творческих исканий до самых затаенных сердечных дел – я вдруг ясно поняла, почему за прожитые на чужбине долгие годы так и не смогла перешагнуть через какой-то барьер внутри себя, чтобы навестить любимый Тбилиси. Есть, видимо, затаившийся глубоко в подсознании страх перед крушением живых картинок давно ушедшей в небытие радостной жизни. Ведь родные и близкие люди, многие из которых ушли из жизни, остались для меня теми светлыми, счастливыми и прекрасными молодыми существами, которые, как мне кажется, до сих пор гуляют по проспекту Руставели и улыбаются, приветствуют меня... Как же я смогу пройти мимо входа в театр и не спросить у вахтера: «А Белка еще не ушла?».
...Словно это было несколько дней назад. В Тбилиси приехал на гастроли театр Георгия Товстоногова, легендарный питерский БДТ. На сцене Театра имени Шота Руставели с утра была назначена репетиция «Идиота» Ф. Достоевского с Иннокентием Смоктуновским в главной роли. Прокрасться в зал было невозможно даже актерам труппы грузинского театра. Что там уж говорить о посторонних, в частности – о студентке первого курса Тбилисского университета? Но никак не могла верная подруга Белла лишить такой возможности меня, «страшную» тайну которой знала лишь она одна – та самая студентка склонна к графомании и «больна» Достоевским. Правда, тогда мы еще не разобрались, в каком ракурсе «болезнь» эта будет прогрессировать. Белка была единственным читателем моих литературных упражнений и благосклонно советовала искать свое призвание в сочинительстве. Ее поддержка моей авантюрной затеи перевода с физического факультета ТГУ на только что открывшееся на филфаке русское отделение журналистики, была огромным, если не определяющим фактором. Белла убедила и мою маму Кэто, которую она очень любила и считала героиней – по причине трагических коллизий, связанных с биографией сосланного бериевскими опричниками в Сибирь ее мужа и моего отца. Это, опять же, лишь к слову о необычайной чуткости и нежности Беллы. Моя мама отвечала ей взаимной любовью и глубоко уважала мудрость, понимание людей и дар разделить чужую боль, присущий совсем еще молодой, но внутренне зрелой женщине...
Так и свершился первый крутой поворот в моей жизни. У Белки появилась новая забота – причащать меня к Театру, который мы дружно и самозабвенно любили – она на сцене, я – из зала. Решено было начать мои журналистские опыты с публикаций об актерах, режиссерах, их спектаклях. Теперь читателям можно будет лучше понять, почему Белла выжала из администраторов все соки, но добилась того, чтобы я побывала на репетиции самого Смоктуновского на сцене ее дома – ее театра...
Не поверите, помню даже ее платьице – синее с белыми отворотами и широким красным поясом. В тот день, когда мы, затаив дыхание, тихо прокрались в полупустой, словно тонущий в полумраке большой зал, и затаились в укромном уголке, на ярко освещенной сцене вершилось чудо. Возле небольшого старинного, красиво инкрустированного столика у самого выхода из левой кулисы стоял... сошедший со страниц романа Достоевского живой князь Мышкин. Несравненный и незабываемый Иннокентий Михайлович Смоктуновский.
Мизансцена изображала мрачную комнату в доме Рогожина и тот момент, когда ошеломленный вестью об убийстве Настасьи Филипповны князь приметил на столике кривой рогожинский нож. Взяв его в руки, великий актер тихо спросил у Рогожина: «Этот?» И вдруг, не изменяя интонации, не возвращаясь в свой собственный облик, отступился от текста, прошептал не значащиеся в нем слова: «Ой, как больно-то!» Оказалось, даже на привычном рабочем прогоне этот уникальный актер настолько глубоко окунулся в мир переживаний героя, что невольно сжал в ладони нож-убийцу со всей потрясенной силой отчаяния бедного князя. И ухитрился сильно поранить руку тупым реквизиторским ножом!
Белла была потрясена соприкосновением с мощной актерской самоотдачей. Этот эпизод, вроде бы совсем незначительный, произвел на нее такое сильное впечатление, что она потом часто его вспоминала с тревогой и вопросом во взгляде. Мне кажется, она все время взвешивала свои актерские возможности погружения в глубины образа, в драму изображаемого на сцене персонажа, и тут ей был предоставлен редкий случай наглядного примера абсолютного слияния эмоционального состояния актера с миром чувств, рефлексий и подсознательных порывов своего героя.
Миниатюрная, хрупкая, изящная Белла Мирианашвили всем своим обликом, казалось, была предопределена на амплуа инженю. Ничего подобного! Ее «девочки» – та же Хелен Келлер, тем более Анна Франк были полны драматизма, восходящего к трагедии. Но еще и в том было очарование таланта Мирианашвили, что она в один миг преображалась, меняла «лицо», вживалась в совершенно новый образ с удивительной убедительностью, и никогда не считалась с расхожими представлениями о привязанности актера к тому или иному сценическому жанру или устоявшемуся формату роли. Постоянное исполнение сложных психологических, наполненных драматизмом ролей ничуть не мешало Белле параллельно удивлять своим искусством в других жанрах – юмористических, водевильных, легких, словно порхающих по сцене язычком яркого пламени. Она была замечательно универсальной и равноумелой во всех лицедейских ипостасях театральной личностью – милая, обаятельная, беспредельно честная и никогда не «играющая» по жизни Белла Мирианашвили.
А эта самая жизнь, к печали, не всегда складывается справедливо и по-доброму к тем, кого изначально награждает талантами, тонкостью души и добротой. Наше поколение перетерпело немало стрессов, ломок общественного сознания, борьбы «новаторства» с привязанностью к отживающим представлениям о жизни, чувстве долга, морали. И отсюда подсознательные метания «в поисках пути, сердечной смуте». В результате – ошибки, крушение надежд, разочарования. У очень современной, продвинутой, как сейчас говорят, и успешной актрисы Беллы Мирианашвили был свой приоритет в личной жизни. Она мечтала о полноценной семье, о детях. О любви и взаимопонимании. Верила в чудеса, даже когда разбивались прежние иллюзии. Как отчаянно она боролась за доченьку Наночку с отрицательным резус-фактором своей редкой первой группы крови.
И настал день, когда все мечты Беллы о счастье сбылись – она встретила своего принца на белом коне. Своего верного рыцаря и редкого благородства души человека – великого актера Кахи Кавсадзе. Они прожили вместе около четверти века, любили друг друга с такой немыслимой силой и нежностью, какая бывает только в книгах и на сцене. Белла родила мужу сына. И тут, на пике счастья, грянула беда. Послеродовое осложнение лишило ее возможности двигаться. Актрису от Бога, гибкую, пластичную, всегда грациозно пританцовывающую, подвижную, как ртуть. Кахи до конца был рядом с ней, делал все возможное и невозможное для спасения своей единственной настоящей любви.
Будь по прихоти судьбы я режиссером, обязательно сняла бы фильм об этой потрясающей Love story. Несмотря на то, что мне не довелось быть ее свидетелем воочию – к тому времени я уже жила в Москве и даже не была лично знакома с главным человеком Белочкиной жизни, я точно знаю, каким был бы первый кадр этого фильма. Крупным планом – глаза Кахи Кавсадзе в единственный и очень короткий миг нашего с ним знакомства.
...Москва конца прошлого века. Время, когда еще разобщенность России и Грузии не могла присниться никому даже в самом кошмарном сне. Мы с известным режиссером-документалистом Вахтангом Микеладзе подъезжаем к зданию посольства Грузии, где нас уже ждала приехавшая в журналистскую командировку моя двоюродная сестра. Рядом с ней, спиной к нашей машине стоял высокий человек со знакомым абрисом стройного стана. Темпераментная встреча грузинских друзей. Обмен приветствиями, дружеские объятия. И через несколько минут мне пожимает руку этот «высокий человек» – Кахи Кавсадзе. Внимательно вглядываясь в мое, незнакомое ему лицо. И я спрашиваю у Кахи: «А как поживает Наночка?». «Вы знаете Наночку?» – отвечает он вопросом на мой вопрос. И я неожиданно для самой себя говорю ему, как мы соседствовали и были очень дружны с Беллой... – «в той прежней – до ее встречи с вами – жизни». Редко приходилось видеть такое мгновенное преобразование выражения лица человека. Из вежливо-официального – в теплое, почти родственное. В глазах его за секунду промелькнула целая гамма чувств – искренней заинтересованности, грусти и неизъяснимой мечтательности. Он удержал мою руку в своих больших теплых ладонях и, видимо, готов был продолжить беседу, принять предложение Вахтанга поехать с нами в гости к общим друзьям. Но разве можно такому известному грузинскому актеру «безнаказанно» простоять пять минут возле входа в родное посольство?! Откуда ни возьмись, набежала целая армия знакомых и не очень людей. Нас чуть самих не эвакуировали невесть куда. Кахи почтительно поцеловал мне руку и сказал, что мы еще обязательно увидимся и поговорим. Как-то даже не успела толком назвать ему свое, а главное – имя моей мамы, уж о ней Белка не могла не рассказать любимому мужу.
А потом... Не стало никакого потом. Мир просто сошел с ума.
Мне не довелось видеть Беллу в болезни. Она осталась в моей памяти той молодой, смеющейся красавицей с легкой летящей походкой. С огромным букетом ослепительно белой сирени в руках, ветки которой она собственноручно, попросту говоря, залихватски насобирала в соседском саду. Для меня, просто так, с желанием доставить удовольствие. В теплом мае 1967 года. До ее ухода оставалось ровно четверть века.


Ирина ШЕЛИЯ

 
Связь поколений

 

Перелистывая семейный альбом, невольно задумываешься о судьбах своих предков. Все они прошли непростой жизненный путь.
Так Георгий Иванович Тамамшев,  двоюродный брат моего деда, Гавриила Тамамшева, родился в семье миллионеров Тамамшевых. Образование получил в Императорском Московском университете (медицинский факультет). Защитил докторскую диссертацию в 1891 году. В 1892-м работал в Париже, в Институте им. Пастера в лаборатории химической бактериологии. В 1894 году в Вене практиковал в известной фирме «Allegemeine Kranhays».
С 1845-го трудился в лаборатории по физиологической химии у профессора А. Данилевского (при Императорской Военно-медицинской академии).
В Тбилиси работал врачом отоларингологом. Уже в очень пожилом возрасте был и моим врачом.
Он первым сделал противохолерную прививку, причем опробовал ее на себе.
Открыл в Тифлисе школу для глухонемых.
Высокообразованный интеллектуал, примерный семьянин. У него было четверо детей: Соня, Люся, Нина и Евгений.  Все три сестры были красавицами. Софья Георгиевна, ученый-ботаник, жена академика Степана Гамбаряна. Их дочь – Мария Степановна Гамбарян, профессор Академии им. Гнесиных, и по сей день живет в Москве, на Арбате и в возрасте 90 лет продолжает давать концерты и мастер-классы.
Люси Георгиевна, легендарный музыкант, тоже жила в Москве, а Нина Георгиевна Тамамшева, заслуженный художник-портретист Грузии, двоюродная сестра моего отца, жила в Тбилиси, на проспекте им. Плеханова (сейчас проспект Давида Агмашенебели) в 1909-1971 гг..
Она является автором портретной галереи известных деятелей грузинской культуры, в частности, Ш. Дадиани, А. Мачавариани, А. Гудиашвили, Г. Сесиашвили, Н. Гаприндашвили, Д. Узнадзе, Т. Котрикадзе, А. Цуцунава.
Она участвовала почти во всех художественных выставках, проводимых в Грузии.
Ею написана картина «Распятие Христа», которая никому не известна, кроме нашей семьи. Эту картину она написала по просьбе моей бабушки, Екатерины Левановны Тамамшевой, и ей же была подарена. Картина хранится в моем доме. Нина Георгиевна обладала необыкновенным чувством юмора, собирала и подклеивала шутки и анекдоты в специальный альбом, знала наизусть все стихи Пастернака, она нарисовала генеалогическое древо своих предков. Нина Георгиевна стала второй женой профессора Академии художеств Вахтанга Норашеновича Джапаридзе. Часто они писали картины вместе.
Он был общительным, прекрасно воспитанным, галантным красавцем. Отец его, Ношреван Джапаридзе, был княжеского происхождения, за что и был расстрелян. Вахтанг Джапаридзе успешно выставлялся по всей стране. Его выставки, как и выставки Нины Георгиевны, имели большой успех. Он был маститым акварелистом, написал и выпустил несколько книг – пособий для начинающих художников для всех желающих освоить технику работы с акварелью. Семья Джапаридзе была близка с семьей Чавчавадзе. Он любил красоту во всех ее проявлениях, а моя тетя была известной красавицей.
К сожалению, на данный момент, в Тбилиси нет памятной доски на подъезде дома, где жили эти замечательные художники.
В любом случае, мы не должны забывать свою историю и талантливых людей, которые внесли немалый вклад в развитие грузинского искусства.


Наталия Ивановна Тамамшева

 
Эпизоды грузинского детства

 

Вспоминаю молодость… Как стремилась к искусству. Несмотря на скромные средства, умудрялась ходить в театр, даже будучи гимназисткой. Приехала Яблочкина на несколько дней – я бегу на «Марию Стюарт». Сумбатов-Южин – только два вечера. «Кин» – иду! А уже после окончания гимназии все концерты Плевицкой, Кавецкой, а после 17-го года – и Горовиц, и Петри. Все концерты – ни одного не упустила. А с 1915 года эстрада меня захватила целиком. И целое лето 1916 года – Вертинский, каждый день Артистическое общество.
И часть последующих лет тоже, как в 1910 году, ежедневно на скейтинг-ринг по 2-3 часа на колесных коньках. Мама даже специально сшила мне синюю безрукавку в складку и белую блузку. Но своих коньков не было, я брала в клубе напрокат, 15 коп. за 2 часа. Каталась очень хорошо, но одна. Парой стеснялась, т.к. была очень застенчива. Как и в танцах. В 1912 году я заметила, что по окончании занятий в 1.45 за мной следом идет реалист, который так и провожает меня домой, идя по другой стороне улицы. Проводит до дому и ждет, пока зайду... Это зимой. А летом стал ходить и под окнами… Весной же учившаяся со мной в одном классе княжна Марийка Сумбатова, у которой брат был в реальном училище, на гастролях Сумбатова-Южина (их родственника) познакомила меня со своим родственником Юрой Коваленским, тем самым молчаливым поклонником. И первое, что он сделал, – принес мне «Белый клык» Джека Лондона, а потом ноты романсов Чайковского – «Растворил я окно…» и еще какой-то, чтобы я разучила аккомпанемент. Оказалось, что он поет. И потом я сама его услышала, когда на Рождество он познакомил меня со своей сестрой Таней и братом Димой – студентом Коммерческого института, который приехал из Москвы как раз на Рождество. Меня пригласили на елку. У них был только отец, матери не было. Сестра гимназистка, моя ровесница. Я была очень несчастна, т.к. у меня не было платья, и я пошла в форме. Форма была коричневая, шерстяная, с черным фартуком, но сшита щеголевато: с пелеринкой. Две косы на прямой пробор. И, конечно, красота изумительная. Оказалась лучше всех разряженных.
Жили они роскошно.  Комнат было шесть или семь. Обстановка чудесная. Елка великолепная. И я сразу сообразила, что уж к себе я его никогда не приглашу. Самое большее – подпущу к окну и так буду разговаривать. Но к нам – никогда! Он был очень милый, воспитанный, начитанный юноша. И внешность приятная, глаза синие с черными пушистыми ресницами. Маме он очень понравился, когда подошел к ней в Кружке. Кружок – это нечто вроде клуба, собрания, где собиралась интеллигенция. Гуляли, бывали спектакли, очень приличная обстановка, давали концерты, были танцы, был буфет. Ресторан. Посещали и семьями.
В это лето мне сшили платье фуляровое, и я так была счастлива, что все время улыбалась… Это заметили все знакомые и даже говорили об этом маме. Платье было синее с серым. И кайма с красным. Сшито было вроде матроски (блуза навыпуск). Впоследствии, когда уже окончила гимназию, из блузки и юбки сделали блузку, добавив вошедшую в моду вставку из полосатого крепа. Очень было красиво, особенно с синей юбкой, что мне сшили по окончании гимназии. Купили еще корсет и белый шелковый зонтик с розовой каймой. В том году в моду вошли зонтики особой формы – очень глубокие. А из чесучи еще – голубое манто. Словом, мама меня экипировала с ног до головы. А главное – лаковые туфли с серой замшей и блестящей пряжкой. Во всем этом я была очаровательна. Но надо сказать, что при наших скудных средствах это все было сделать очень трудно, хотя цены были такие: туфли – 6 рублей, корсет – 4 рубля, зонт – 7 рублей. А блузка из платья моего, которое проносила два сезона, манто – из маминого. Но все с большим вкусом. А еще чулки фильдеперсовые серые – 90 копеек или 1.20. Да, еще сумочка в виде портфеля, небольшая.
Юра, окончив училище, еще 2 года приезжал из Москвы, где поступил в Коммерческий институт. И всегда стремился встретить и высказать свою верность. Потом его отец оказался замешан в каком-то громком скандальном процессе, и я его потеряла из виду. А возможно, что и он сам старался избежать меня, стыдясь скандала. Процесс был об интендантских махинациях, но очень крупных, скандал на всю Россию.
В 1915 г. у меня уже появились женихи, но я еще была совсем ребенок и не думала о замужестве. Поступила на службу. И первую получку целиком потратила на подарок маме. Купила ей ширму, гнутую, венскую. Это было лучшее, что могла сделать из первой получки. Ширма была деревянная, черная, а обтянули ее сатином либерти цвета терракот. Исключительно красиво. Мама была очень тронута. Я и впредь всегда из получки обязательно что-нибудь покупала для дома полезное и таким образом обновляла дом. А первые наградные – в то время к Пасхе и Рождеству выдавали двухмесячную получку – я потратила на покупку постельного и столового белья, очень хорошего. Белье покупала самое лучшее, льняное с филе у Альшванга. В революцию все ушло на рынок – зато спасло жизнь! Мама была счастлива и сейчас же принялась делать метки по канве на наволочках, простынях и полотенцах. Букву L белым крестом и обводила красной ниткой.
Потом я очень любила красивые фарфоровые фигурки. А это был сидящий слон датского фарфора величиной сантиметров 40. Потом лежащий лев – 30 см. А потом ваза в виде корзинки (бисквит) с облокотившимся на нее амуром. Я была очень хозяйственной и любила только отличные вещи, что было очень трудно, т.к. мы уже жили без бабушки и дяди, и бюджет был весьма скромный. Что касается одежды, то в 1915 году, когда я ездила в Петроград к раненому отцу, то он меня одел с ног до головы: меховую пелерину с муфтой (190 руб.), черное шелковое платье с собольим воротничком (70 руб.), заказал у придворного портного синий плюшевый костюм (300 руб.), ботинки высокие (30 руб.), халат серый суконный (40 руб.), пальто вязаное шерстяное белое (40 руб.). А я купила еще шляпу за 70 руб. – чудо, шик, красота! Папа подарил золотые часы-браслет, медальон и сумочку серебряную на вздержке (тогда такие только стали выпускать – во время войны, но ничего похожего на то, что я подарила Маше, стандарт, а у нее Фаберже!). Так я стала модницей. А еще раньше мама купила мне зимнее пальто за 160 руб. (синий бобрик в рубчик, воротник скунс).
И когда я надевала синий костюм с меховой пелериной и парижской шляпой – лучше одетой и красивее не было в городе. Но ничто не вечно под луной.  Время течет, и все проходит. И вот мне 82, я инвалид…
Пишу бестолково. А надо записывать то, что неизвестно: обычаи, образ жизни, быт. Вчера вспоминала, как справляли праздники, как проводили дни.
Рождество. На Рождество готовили все постное, из сладкого только кутья пшеничная и взвар. Кутья из пшеницы с миндалем, мелко нарезанным, и изюмом, с медом, разведенным водой. Взвар – компот из сухофруктов. До вечерней звезды не ели – грех. Готовили обязательно жареную рыбу, пирожки с капустой тушеной, с грибами, рисом и яйцами, были рыба копченая (балык, теша, севрюга), икра. Очень много покупали миндальных орешков, фундук, фисташки, грецкие орехи, инжир, финики, пряники всех сортов, халву, рахат-лукум, малагу (крупный черный сушеный виноград целыми гроздьями из Испании, на каждой веточке красный шелковый бантик), халва одесская в деревянной круглой коробке, рахат-лукум из Персии в фирменной упаковке, финики из Египта в розовой или голубой коробочке, в гофрированной бумаге с рисунком и веточка внутри, апельсины из Мессины (Италия), корольки из Яффы – огромные, как наши южные дыньки. И обязательно варили глинтвейн и наливку (вишневку). Приходили славить Христа. Это группа молодых людей со звездой, сделанной из объемной формы звезды, обтянутой бычьим пузырем. Внутри горящая свеча. Они пели хвалебные песнопения и часто надевали вывернутые наизнанку полушубки. Их одаривали сладостями, пряниками, конфетами, орехами. Иногда давали деньги. У нас больше ничем, а у других и вином. Накрывали стол иначе, чем на Пасху. Только к вечеру некоторые в память о Христе на стол клали сено. У нас же скатерть и накрывали на один день. Ставили блюдо с жареной рыбой (сазан), салатник с заливным и все сорта пирожков и икру в соответствующей икорнице. Только зернистую и паюсную. Красной не подавали. Всевозможные анчоусы, шпроты, расстегаи с вязигой (пирожки с рисом и рыбьим хрящом). Иногда целые стерляди, которые привозили с Волги. Словом, теперь даже в голове не умещается все то, что было в изобилии.
Пасха. К Пасхе готовились загодя. Так, муку покупали в определенном месте. Мешок весил 16 кг. Это была норма на все виды печенья – 1 пуд. Муку держали на печке, дабы оставалась сухой. Яиц покупали 200-250 штук. Индейку за 2 недели. Ее подвешивали и кормили клецками из грецких орехов, мясо получалось сочное, розовое, кожа нежная, хрустящая. Барашка, поросенка, окорок тоже заранее, дня за 3-4. В четверг на Страстной неделе пекли бабы. Это очень нежное, буквально кружевное пористое тесто наподобие кулича. Чем тесто лучше, тем баба выше – до 50-60 см. Но у нас обыкновенно пекли только куличи. А бабы пекла бабушкина знакомая Настасья Григорьевна Рыхлевская.
Условие без прежней договоренности было такое: покупали пуд муки, 120 яиц, 5 ф. масла, 5 ф. песку – пекла она, но замешивать нанимали солдата из казармы. Он приходил, его заставляли мыться до пояса и голову тоже, давали свою чистую рубаху, свое полотенце, и он приступал к вымешиванию теста. Бабуся и Настасья Григорьевна, стоящие рядом, сами вытирали с него пот, который стекал потоками. А он бил тесто часа два, рубаху тоже меняли на сухую, иногда два раза. И когда тесто отходило от дешки (емкость в виде полубочки специально для замешивания теста) и рук совсем легко, ему вручали 1 рубль и отпускали. А тесто клали в формы и ставили на печь, чтобы подходило. Тут даже в соседней комнате нельзя ходить – тесто может осесть. А часа через 3-4 тесто несут, вернее, формы в пекарню, т.к. русской печи у нас не было. В пекарне формы в печи, хозяйка рядом томится на лавке. А через два часа все испекается/готово.
И все это с таким волнением и переживанием, что теперь это невозможно при нашей замороченной и нервозной жизни представить. Тесто было легкое, и 7-8 форм приносили домой, клали на кровать скатерть и выкладывали из форм чудо кулинарии. И уложив на скатерть, перекатывали каждые полчаса, дабы не осели на один бок. Формы были обильно смазаны маслом и посыпаны толчеными сухарями, запекали их плотными. А нежное тесто, остывая, могло изменить форму. Эти бабы пекла Настасья Григорьевна, и их делили пополам. Бабушка хотела чуда, а за чудо надо было платить.
Куличи же пекла сама бабуся. Тоже изумительно. Но тесто тяжелее и ниже – 20-25 см. И с изюмом. С куличом ели все блюда вместо хлеба, и я больше любила кулич, чем бабу. Творожную пасху бабуся тоже кому-то поручала делать. У нас даже формы не было. А может, заказывала ее в ресторане? Не помню, но успехом на Кавказе это изделие никогда не пользовалось. Пекли у нас еще торты: ореховый, лимонный и несколько мазурок. Вообще стол обходился 50 руб., что по тем временам очень дорого, но это и с напитками.
Под Пасху, в пятницу, прикладывались к плащанице. Это в 4 часа дня. В четверг ходили слушать Двенадцать Евангелий. В субботу Страстную ходили к 12 часам освящать куличи, а перед Страстной неделей, в Вербное воскресенье, тоже ходили в церковь. И с вербой, и с зажженными свечами возвращались домой. И с куличами тоже возвращались с зажженными свечами. Но у нас этого не было. Куличи у нас не святили. С вербой я ходила лет до 13-14, а потом не ходила. Обрядов тоже никто не соблюдал. И причастие у нас тоже не соблюдалось. Мама с 1911 года и бабушка, кроме Дидубэ, никаких церквей не посещали. В Дидубэ же находилась икона, считавшаяся чудотворной. А церковь была открыта только по понедельникам. С тех пор, как я встала на ножки, ни одного понедельника до мая 1921 года она не пропустила. Мама пожертвовала брошь и браслет. И эти украшения я лет 10 видела висящими на иконе. После 1921-го все исчезло…
Другие праздники. У нас справляли только день Ангела. Мой – 24 января, мамы – 11 июля, Бабуси – 5 мая, дяди – 11 ноября, папы – 29 июля (все даты приведены по ст. стилю. – М.М.). В этот день днем – шоколад с бисквитом. Варили много: кто придет – чашечка шоколада с бисквитом. Но иногда и крендель к чаю. К обеду пирог обязательно. А то и два пирога к обязательному бульону. Часто к чаю вечернему еще пирог из яблок или с вишнями. Еще и хворост все очень любили. Мне уже после окончания гимназии часто присылали корзины цветов. Но специально никому приглашений не делали.  Проводили день с семьей и очень близкими. Дней рождения не отмечали – раньше это у нас не было принято.
Отмечали масленицу. Целую неделю каждый день блины. Причем очень хорошие, часто из гречневой муки, заварные. К ним подавали масло, сметану, все виды копченой и соленой рыбы, икру. Делали очень хороший стол. Но с визитами на Новый год и на Пасху ходили только мужчины. Женщины в эти дни совсем не выходили из дому, т.к. было много пьяных. Считалось неприличным. Мужчины же обязательно заезжали поздравить или оставляли визитную карточку. На Новый год никаких открыток знакомым, только близкая родня. На Пасху открытки посылали с пасхальным текстом. Выпускали открытки чудные с кошечками, поросятами и т.п., одетыми в человеческую одежду.
На Пасху христосовались почти все. Но у нас это почти не соблюдалось. Зато яиц красили много. И расписывали, и покупали фарфоровые, стеклянные. Были и статуэтки-безделушки с включенными в композицию фарфоровыми или бисквитными яйцами. Художников, использующих этот элемент, было много, фантазия была богатой. И интеллигенция, даже небогатая, слишком уж в средствах не была стеснена.  У меня бывали подарки: фарфоровое яйцо с продернутой шелковой лентой и бантом для подвески. Можно было подвесить у иконы в углу, т.к. в каждом православном доме обязательно была икона. Это так же было обязательным, как и ношение крестика или иконки на шее.
Евреи обязательно носили только скрижали с 10 заповедями. Все мои подруги в гимназии носили их – золотые на цепочке. Ведь и Закон Божий был предметом обязательным. У нас был православный поп, у армян григорианской веры, остальные в этот час имели свободный урок раз в неделю. А национальные языки два раза в неделю. Опять-таки грузинский и армянский, других не было. Так же, как и для всех, два раза в неделю французский и немецкий. Только немецкий язык соблюдал готический шрифт. Я от грузинского получила освобождение, о чем потом очень жалела, т.к. после революции, когда все перешли на грузинский, мне надо было уже самой изучать письменность, что было нетрудно, но не очень хорошо усваивалось, быстро забывалось.
В 1915 г. летом маме взбрело в голову перевести брата в Кадетский корпус, а он уже учился в 4-ой тифлисской гимназии. Учился плохо, мама брала репетитора. А тут стало известно, что приедет Великий князь Константин Константинович – начальник всех военных учебных заведений, известный как поэт и выпустивший пьесу «Царь Иудейский». Теперь уж не помню, почему у нас оказалась эта книга. Помню, что была там иллюстрация этой постановки. Словом, мама написала прошение, а я сама решила подать. Вообще попасть было трудно, но как раз в это время в Москве был помощником у нашего Кавказского наместника некто генерал Николай Николаевич Янушкевич. А его брат гражданский инженер Владимир Николаевич приехал в Тифлис из Москвы и ухаживал за мной. Вот я и использовала это знакомство.  Словом, мне назначили время приема, и я пошла. Сначала волновалась и боялась, но войдя, успокоилась, т.к., когда вошла, то сидящий за столом встал, и я подошла и протянула прошение. Он предложил сесть, что меня страшно смутило. Он взял, прочел, задал 2-3 вопроса и сказал: – Примем в Орловский кадетский корпус, – на что я ответила: «Мы с мамой не хотели бы с ним расставаться. Примите, пожалуйста, в Тифлисский». Он снова перечитал прошение и сказал: «Тут нет вакансии, все переполнено. Потом снова переведем, когда станет возможным». Я встала и, сделав реверанс, удалилась. Дома мама подробно все расспросила, и я рассказала, что К.Р. очень высокий, с большой проседью, с бородкой, взгляд сухой, стеклянный. Смотрит, словно через тебя, и, насколько мне показалось, то, спроси его после моего ухода: «Кто был?» – он бы не сумел даже ответить – женщина или мужчина. Но через 2 года произошла революция – и даже лучше, что брат не попал в корпус, хотя наступило время переоценки ценностей. И трудно не только определить, что было бы лучше, но и теперь не знаешь, что лучше. Надо быть фаталистом. В этом всегда утешение. Это «лучше» никогда неизвестно. Уж кажется, что было лучше революции 17 года? А и по сегодня все кипит и бурлит, и кровь где-то льется… Вот ведь всегда думаешь «лучше» было бы, а проходит время, и уже это «лучше» не кажется таким безоговорочно «лучшим».Так что надо смириться и сказать себе – «лучшее» впереди, но это не мне в 82 года. Для меня «лучше» в данный момент, безусловно, умереть. Ибо если до сих пор было скверно, то почему  будет лучше впредь?


Ксения Ломиашвили (Пышкина)

 
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 11
Понедельник, 23. Июля 2018